Приступ

   Я ткнул рукой влево, в устье улицы, уходящей вверх, к Софийским воротам града Владимирова.

   Там, на другом конце главного городского проспекта, судя по доносящимся звукам, полным ходом шёл бой. Три десятка кыпчаков, сунувшиеся туда, наскочили на нескольких волынских гридней, вырвавшихся из детинца. Закидали их стрелами, те повернули в сторону, в переулки. Если Искандер не удержит крупный отряд, а с юга ударит другой...

   Мы не успели построиться, хотя люди, преимущественно, собрались.

   Справа, чуть южнее, разгоралось. Пламя вдруг встало выше крыш. Ирининский монастырь?

   Сырое бревно тяжело поджечь. На многих строениях снежные шапки, снег во дворах. Но в каждом дворе - сенник. Фейерверк в две минуты от любой искры. Горящие клоки несёт по ветру, раскидывает по сторонам. Как фонтаны в Петергофе.

   С южной улицы на площадь выскочило два десятка всадников на разномастных конях в разнообразном вооружении. Или - без оного. Пара вообще без штанов. В смысле: в подштанниках.

   Стрелки дали залп, люди с конями заметались, повалились на снег, несколько повернули назад, поскакали, пригибаясь и нахлёстывая лошадей. Кыпчаки кинулись следом. Пришлось выезжать в центр пощади, останавливать.

  -- Артка! Сапта! Куте турыныз! (Назад! В линию! Ждать!).

   Алу, надсаживаясь, "репетирует", повторяет мою команду. Кыпчаки, чего-то радостно вопя, не останавливая коней, проносятся по кругу. Выстраиваются неровной пляшушей линией в сотне шагов. Ещё одна усадьба ниже по улице вспыхивает, и я вижу в сотне метров валющую, текущую, шевелющуюся плотную толпу. Кажется - тысячи! Но, пожалуй, едва ли и одна тысяча душ наберётся.

   Шишаки гридней городового полка, меховые шапки бояр и подбоярышников, гречушники и колпаки горожан и слуг, бабы с детьми. Многие неполно одеты: верхнее на исподнее. Конных немного: несколько впереди, редкие вкрапления в основной массе. В конце, в пляшущих отсветах пожаров, ещё с полсотни.

   Напротив Софии, через площадь, за непривычно низким заборчиком как у палисадника, метрах в восьмидесяти, двухэтажное здание. Похоже на обычный боярский терем. Но без третьего, "женского", этажа и украшательств. Дом митрополита киевского.

   ***

   Я уже говорил о традиции использовать однажды выбранное место по его первоначальному назначению. "Дома новы да предрассудки стары". И локализации - тоже. В начале 18 века здесь построят одноэтажный каменный дворец типа барак. В середине века - добавят второй этаж, в 19 веке ещё и манстарду надстроят. Так - в РИ.

   Пока обычное деревянное, полу-боярское здание с пристроенной домовой церковью.

   ***

   На крышу взбирается мужчина, садится на конёк, чего-то орёт вниз. На гульбище распахивают двери, оттуда горохом высыпает толпа народу, преимущественно в чёрном. Растекается по гульбищу, выплёскивает на крыльцо. В дверях какая-то заминка, потом выносят здоровенный двухметровый золочёный крест. Следом появляются три-четыре, подвешенных на горизонтальных палках, хоругви. Прикрыв иконами в кивотах животы, валит следующая группа. Вся толпа вспыхивает огоньками свечек в руках.

   Красиво: россыпь огоньков отражается в разном дорогом и блестящем. Лучше, чем зажигалки на рок-концерте. А отсветы плящущих неподалёку пожаров придают пейзажу богатую цветовую гамму.

   Крупный мужчина в золочёной робе и круглой белой шапке с золотым крестом на лбу и жемчужными подвесками под верхним ободком, вздымает красиво изукращенную блестяшками палку с перекладинкой на верхнем конце и что-то кричит.

   Экспрессию вижу. А слов не слышу: гремит набат, вспыхивает соседняя усадьба, вопит вливающаяся на площадь толпа.

   Мужина в жемчугах мне знаком. Днём на стене видел, когда покойника продавал. Митрополит Киевский Константин Второй. Так какое масло они с Поликарпом, игуменом Печерчским, не поделили?

   Люди не обращают внимания на моих гридней, развёрнутых у Софии, не замечают кыпчаков Алу на верхнем конце площади. Всё внимание на золотые кресты. Впереди на крыльце - здоровенный, в рост человека. Чуть сзади, на белой шапке с жемчугами мужчины с посохом - маленький. Толпа растекается вдоль забора, прижимается, поворачивается к нам спиной, забор с треском валится. Люди бегут во двор, но не проскакивают по бокам терема вглубь, а толпятся возле крыльца, забегают сбоку, к стенам, многие становятся на колени, сдёргивают шапки, крестятся.

   На крыльце начинают петь. Псалом какой-то. Обжемчуженный дядя багровеет от напряжения: старается кричать громче, машет своим посохом - дирижирует. Масса народа подхватывает, начинают подниматься с колен, разворачиваться к нам, а я узнаю, наконец слова. Сладкопевец Давид:

   "да будут дни его кратки,

и достоинство его да возьмет другой.

   Дети его да будут сиротами,

и жена его - вдовою.

   Да скитаются дети его и нищенствуют,

и просят хлеба из развалин своих.

   ...

   Да облечется проклятием, как ризою,

и да войдет оно, как вода, во внутренность его

и, как елей, в кости его.

   Да будет оно ему, как одежда, в которую он одевается,

и как пояс, которым всегда опоясывается.

   Таково воздаяние от Господа врагам моим

и говорящим злое на душу мою!".

   Ну уж нет ребята, вы первые начали. А пояс и одежду себе - я и сам выберу, без ваших советов.

   Детям вашим я сиротства не желаю. И хлеб они у меня получат. А вот вы... получите заслуженное. Было время - вы разбрасывали камни. Теперь камушки назад приехали.