Приступ

  -- Я сказал: снимай всё. Платок. Сапоги.

   Она так и замерла: в наклонку, упершись руками в стенку, к которой она не может подойти ближе - лавка. Услышав щелчок, звякание - я стаскиваю портупею - начинает дёргаться. Железо? Зачем здесь железо?! Калёное для пыток?!!!

   Непонятно. Страшно. Сдёрнув с головы рубаху, опустив её с плачем на лавку возле себя, боится обернуться, посмотреть. Всё также, упираясь одной рукой в стену, головой - в руку, другой раздёргивает узел повойника.

   Косы, цветом в холодную платину, удерживаемые на месте двумя гребнями с поблескивающими мелкими изумрудами, остаются лежать короной. Замирает, но вдруг вспоминает мою команду: уперевшись носком одного сапога в задник другого, выдёргивает ногу, трясёт ею на весу. Чтобы портянка размоталась.

   На "Святой Руси" Государыня носит портянки. Может, конкретным нынешним утром ей служанки заматывали, но уметь должна с детства.

   Я, кстати, в этот момент делаю тоже самое, сапоги снимаю. Правда, по уставу: сидя, за каблук.

   Другое отличие - запах... Волнами. Аж глаза...

   До неё тоже доносится. Она перестаёт канючить, встревоженно принюхивается.

   Э-эх, княгиня. Всё познаётся в сравнении. "Зверь Лютый" это, конечно, страшно. Но "Зверь Лютый", который последний раз парился в Курске. Да и потом... вовсе не самолётом.

   "Чем хорош запах? - Не нравится? Отойди, не стой". - Увы, и Жванецкий не всегда прав: не всегда возможно отойти. Хотя...

  -- Отойди от стены. Отпусти её - не убежит. Повернись, подойди.

   Отпустить стенку - со второй попытки. Поворачиваться - чуть не упала. Глаза в землю, голова в плечи, плечи согбённые, руки... везде, коленки сомкнуты, шажок мелкий, дыхание всхлипывающее. Остаётся добавить типа: "пульс нитевидный, зрачок сужен".

   И это - взрослая женщина? Тридцать два, почти двадцать - в браке, двое - или трое? - сыновей. Каждую неделю - в бане. Каждый день - в церкви. Она что, не привыкла, что на неё смотрят? Гос-с-сударыня.

  -- Подойди. Ближе.

   Спокойно, Ваня. Твоё раздражение от медленного исполнения не должно иметь выражения. В акустике, мимике. Это не ты, Ванька-лысый, командуешь, это Господь Всемогущий устами твоими повелевает.

  -- Что это - знаешь?

   Отрицательно трясёт головой. И заливается румянцем. Жгучим.

   Уже прогресс! Уже способна смущаться. Вышла из ступора. Прострация ушла. Правда, глупость осталось. Ну, с этим уже можно работать.

   А краснеет она... нет, не от того, о чём вы подумали - я ещё в подштанниках, - от вида моих ног без сапог. Чисто аристократическая заморочка. Крестьянкам - пофиг, они и сами, и мужики их полгода голыми пятками. А вот княгине такое увидеть... только у мужа в постели.

   Постукиваю по столу, привлекая её внимание.

  -- Это - холопская гривна. Неснимаемая. Вот так приложить к шее, свести концы до щелчка. Надеть ты можешь, снять... Только я. Надень.

   Трясётся, не берёт.

  -- Сиё есть знак. Знак покорности твоей. Знак власти моей над тобой. Вот тавро. Листик рябиновый. Наденешь - станешь кобылкой в моём табуне, овцой в моей отаре. Древние говорили: "Орудия бывают молчащие, мычащие и говорящие". Ты - двуногое орудие. Вещь. Будешь молчать, пока велю, будешь мычать, коли прикажу, будешь говорить, ежели позволю. Так - по воле господа, по твоему желанию, по моему согласию. Господь судил дела твои. Привёл тебя, бросил в руки мои. Что ж, я судьбе не противник. Волю Всевышнего принимаю. А ты? Желаешь ли стать вещью бессловесной, безвольной в руках моих? Отринула ли ты грехи свои прежние? Принимаешь ли "крещение во оставление"?

   Опять выть собирается.

   Факеншит! Я тут как соловушка во лесочке по весне, в смысле: заливаюсь, а от неё ни слова. Одно только "ы-ы-ы-ы".

  -- Не ной. Гривна эта - навсегда. Даже будучи снятой, оставляет она след. След невидимый, след несмываемый. Клеймо вечное. Знак хозяйский. Отметина принадлежания. Власти моей. Над тобой, над имением моим. Над телом и душой, над умом и сердцем, в мире дольнем и в мире горнем. Ты отдана мне. Очерчена. Вся, судьбою. Ты отдаёшься мне. Вся, своей волей. Надень.

   Ты смотри! Сомневается, не решается.

  -- Хочешь воле божьей, промыслу Творца предвечного воспротивиться? Гордыню свою смири пред сиянием величия Его. А коли нет... Ты меня и своеволием своим позабавишь. Жаль, недолго. Господь - всемилостив, убивает быстро. Потом, правда... муки вечные. Печи адовы - не остывают. А здесь, в мире тварном... Не долго мучилась старушка в высоковольтных проводах...

   "Высоковольтные провода" её добили. Она взвизгнула, выхватила у меня из рук ошейник, бестолково начала пристраивать, дёргать за кончики. Едва я поднялся помочь ей, отскочила, плюхнулась на попу.

   Замок щёлкнул.

   Пауза. Тишина ошеломления. Что дальше? Лицо снова начинает кривиться подступающим плачем.

  -- Вынь гребни и положи на стол.

   Вытащила. Косы... рухнули. Рассыпались, закрывая спину, лицо, тело. Ещё несколько секунд то одна то другая прядь, завиток, локон, следуя бесшумному, невидимому движению своему или соседей, вдруг выскальзывал из общей массы, освобождался, разворачивался, падал в этом... платиновом водопаде.

   Я уже говорил, что распустить волосы в присутствии постороннего для замужней женщины здесь - переступить через себя. Отказаться от положения, уважения. Обесчеститься. Стать "падшей". В собственном понимании себя, мира, бога.