Герцогиня

  -- Госпожа, вам приснился дурной сон? Вы так кричали...

   Как я кричала? Точнее - что? Не спать. Люди в бреду кричат... лишнее. Если служанка услышит - придётся убить. Жаль.

   И снова кошмары. С зоологическим оттенком: какое-то много... -рукое? -ногое? -членное? Одновременно гранитно-жёсткое и рыбно-слизкое налезает на неё, обтекает, охватывает со всех сторон, входит. Во все отверстия её тела. Наполняет её своей ядовитой слизью. Раздувается внутри, раздвигая, расталкивая. До предела, до боли. Насмехается над её страхом, презрительно беззвучно хохоча. Она пытается сказать, но её слова не нужны. В открытый в мольбе рот врывается толстое, мокрое шупальце. И она уже не может ни сказать, ни вздохнуть. И все три... когтистых конечности чудовища двигаются друг другу навстречу. Когда они встретятся, то вскроют её тело. Её нежное тело раскроется изнутри. Как бутон красной розы на рассвете. А перед глазами качаются ещё два шупальца. С острыми когтями. Прицеливаются, примеряются к зрачкам. А она пытается смотреть на них умильно, пытается сложить губы своего распяленного толстой змеёй, вползающей в неё, лишающей её воздуха, вызывающей рвоту, в приветливую улыбку, старательно, заискивающе приподнимает свой задок. Чтобы чудовищу было удобнее. Пытается сама насадиться поглубже. Чтобы этому исчадию было приятнее...

   Снова тревожный шёпот служанки, холодный компресс, лекарственное питье, мокрые от собственного пота простыни.

   В пустоте сознания, ненадолго очистившегося от кошмаров, холодная мысль:

  -- Надо было умереть.

   Единственная мысль. В пустоте разума, в безмолвии измученной души.

   Лихорадка возвращается, теплеет тело, появляются и чувства:

  -- Я найду! Я найду этого скота! Раз я жива - я отомщу. Он будет... он получит... он испытает всё. Что он сделал со мной. Верну долг. Сторицей.

   Мысль о мести... Нет, ещё не мысль - только желание, жажда отмщения. Не конкретные планы, а смутные страшные картины, их быстрый калейдоскоп.

   И холодный душ логики:

  -- Найду? Как? Я не видела его лица, не слышала его голоса. Кто он? Как его опознать? По каменному колену в грубой шерсти? Такие штаны носит большинство слуг.

   Высверк мгновенного ужаса:

  -- О боже! Он же, наверняка здесь! В замке! Он может снова...! Войти сюда и...! В спальне - служанка, в прихожей - стража. Но это чудовище... Оно убьют всех. Бесшумно. Потом отдёрнет полог балдахина... сдёрнет одеяло... с беспомощной, беззащитной... поставит меня как вчера... запустит щупальцы... я буду снова... страдать, мучиться... заискивать, подлизываться, стараться... Мама! Мамочка! Зачем ты меня родила! Зачем ты родила меня женщиной!

   Бешеное сердцебиение, снова - холодный пот, судорожно сжимающие край одеяла на груди руки, готовые издать панический крик, дрожащие опухшие, покусанные за день губы. Бесцельно мечущиеся в полумраке спальни глаза, чутко, болезненно чутко вслушивающиеся уши.

  -- Шорох? Это он! Он влез по стене! Он уже всунул в спальню свои щупальцы! Они подбираются! Они сейчас... в мою постель... в меня... со всех сторон... липкие, холодные, извиваясь, раздуваясь...

   Паническая попытка закричать. Но голоса нет. Попытка убежать. Но тело не двигается. Страх. Ужас. Беспомощность. Готовность умереть. Или - отдаться. Пусть истомлённая душа покинет тело. А будет ли оно шевелиться... главное - будет уже не страшно...

  -- Ф-фу... Нет. Это просто кошмар. О-ох... Но... кто же он? Даже в видениях я не вижу его лица. Страшное, мерзкое чудовище. Без головы?

   Такое - сказки. Кошмары. Безголовых - не бывает. Бывают безмозглые. Вроде тебя. Успокойся. Попробуй рассуждать разумно:

  -- Кто он? Кто-то из живущих в замке. Надо найти и... и отмстить.

   Увы, разумности хватает ненадолго. Попытка вспомнить произошедшее, восстановить подробности, детали, снова бросает в пучину нового кошмара. Пара безголовых, грубо вытесанных гранитных истуканов гоняется за ней. Один хватает её за груди, отрывает одну, и пытается пристроить своему соседу. Другой лезет в неё каменными пальцами... всё глубже, по локоть.. пытается вырвать... всё содержимое её бёдер. Ей отрывают голову. И, отброшенная в сторону, она рассматривает, как безголовые ходячие каменюки, рвут на куски и примеряют на себя её. Её нежное прекрасное тело. И хохочут. Чем-то. Беззвучно, поскольку голов - нет.

   Утро. Прекрасное майское утро. Утро боли. Утро отвращения к себе, к мокнущим повязкам, к своей слабости, к недоумению слуг. Паника. От понимания неизбежности... ощущений в дороге. Вся прислуга замка собралась во дворе - провожают госпожу.

   Её выносят на неуклюжих тяжёлых носилках, подводят пару коней, поднимают...

   Как мёртвого русского князя. "Меж угорских иноходцев". Иноходцев нет. И она живая. Пока. Хотя с виду... Мертвенная бледность на лице. Закрытые глаза.

   Все - здесь. И - он. Тот, который... Любуется... Делом рук своих. Ухмыляется про себя, вспоминая... как он... меня, высокородную госпожу и владетельницу... как блудливую сучку... как я рыдала и тряслась... старалась надеться, подладиться, понравится... дешёвка... в герцогской короне...

   Короткий взгляд из-под дрожащих ресниц. Десятки лиц. Обычных, заинтересованных, сочувствующих, равнодушных... Человеческие лица, сходные между собой. Среди них - лицо чудовища. Неотличимое от остальных.

   Уже за стенами замка, на дороге, продуваемой лёгким весенним ветерком, слушая затихающее собственное сердцебиение, клялась себе:

  -- Найду. Отомщу.

   На Севере говорят: "Слабый мстит сразу, трусливый - никогда". Сразу - не получается. Так что, я не слабая. А трусости... Я не боюсь. Ничего-ничего.

   Увы, не все даваемые клятвы удаётся исполнить.