Герцогиня

  -- Опять католики какой-то... накрылись. В тиаре.

   Вихман, получивший от Медведя настоятельный совет "всемерно способствовать", разогретый жадностью и Софочкиными восторгами перед его ораторском искусством, одарил странниц потрепанным молитвенником, принадлежавшим, по его словам, самой Адельгейде Бургундской в те ещё времена.

  -- Вам надлежит восприять истину! Я дам вам лучшего из моих вероучителей! Ибо каждый день и час проведённый вами во тьме ложной веры есть радость Сатаны!

   Наконец, караван снова выходит на гладь Эльбы и, пользуясь последними октябрьскими погожими деньками спускается вниз. Где и пристаёт к берегу у многострадального Хальденслебена.

   В крепости сидит злой и замученный Генрих Лев. В окружении таких же ободранных и мокрых саксонцев. Отбиться от Асканиев удалось, но война потребовала полного напряжения сил.

   В составе немногочисленной делегации, явившейся в цитадель "засвидельствовать почтение", скромно, но дорого одетая женщина. Сытая, ухоженная, здоровая. Кипящая весельем и радостью.

  -- Ваше высочество! Мы столь наслышаны о храбрых защитниках, о неприступности этой крепости! Так хотелось бы посмотреть места побед ваших героев!

   Как можно отказать? Герцог ведёт гостей по стенам, хранящим следы недавних обстрелов, Софочка мило прыгает через обвалившиеся куски. Поскользнувшись, падает на грудь хозяина замка. И шёпотом на ухо, в трёх шагах от свиты, произносит:

  -- Они спрятали осадные машины неподалёку.

   Вихман хвастанул. О том, как они вернутся и добьют проклятых саксонцев. Даже часть осадных машин разобрали, но не потащили с собой, закопали в трёх милях от крепости.

   Софочка два дня учила эту фразу на немецком. Удалось - адресат понял.

   Всё. Лев - на крючке. По вполне основательному, военному, государственному, "правильному" поводу. Его аж трясёт от нетерпения. Не любовного - желания "натянуть нос" противникам.

   Каравану настоятельно присоветовано не идти дальше, для караванщиков вводится "режим максимального благоприятствования" - отдыхайте. А четыре русских благородных дамы (все что есть) с шестью скучающими полячками из Гданьска и несколькими "главными лицами" из каравана приглашаются на торжественный ужин. Где встречают вдвое больше саксонцев. Замученных войной, лагерной жизнью, периодически срывающимися дождями... А тут... бабы! Да не простые. Аристократки, а не тощие, голодные поселянки, побывавшие, в возрасте от десяти до шестидесяти, под обеими армиями.

   Эти - сытые, чистенькие, весёлые. Удивительно одетые, экзотически выглядящие, говорящие на неизвестном певучем наречии... У саксонцев - слюни по колено и глаза в тумане.

   Гостьи не чинятся, не изображают из себя нахмуренные глыбы льда. Милый, лёгкий, светский разговор. Весёлый, чуть фривольный. На грани пристойности.

   Софочка доверительно жалуется:

  -- Многие испытания перенесены мною с дочерью моей. Дабы спасти мужа и сына моих от несчастий воинских, принесла я обеты самой Владычице Небесной. И, после громких побед над басурманами, над супротивниками веры Христовой, одержанных супругом моим, удалилась в монастырь. Но и в обители божьей нет мне покоя и забвения. Вот, дочь моя овдовела. Как же бросить дитя своё без поддержки, без совета доброго? И, всплакнув не единожды о доле нашей, отправились мы в паломничество к святыням достославным, вручив судьбы свои Пресвятой Деве. Обрезав волосы свои в знак приятия воли Ея, избегая мирской роскоши и облачившись в скромные одеяния бедности и смирения.

   И Софочка, старательно демонстрируя смирение, скидывает с головы платок. Показывая и довольно короткие, чуть отросшие с весны, русые волосы. Что среди белобрысых туземцев... не часто. И серёжки с изумрудами. Мы ж не хвастаем -- мы просто носим. Покачивая на поднятой обоснованным жестом руке янтарными чётками "лествицей" тонкой работы.

   Общий "ах" проносится по пиршественной зале. Вот это - "скромные одеяния бедности и послушания"?! Вот так на Руси смиренные послушницы одеваются?!

   Другие саксонцы взволнованы непристойностью явления свету женской причёски:

  -- Падре! Сия дама сняла платок с головы! В собрании!

   Местный капеллан, оторванный от ныряния в глубину кубка с рейнским вином, отфыркивается:

  -- Паломничество - путь смирения. Умаления, унижения, отречения от мирского во имя Господа. И сии благородные дамы пожертвовали косы, часть тварного, греховного естества женского, долю красоты своей, во славу Христа и Богоматери. А вас, ироды, грех гордыни и бесы похоти одолевают! Отстаньте!

   И снова устремляется в глубины своего винного дайвинга.

   Генрих хмелеет. От вина, тепла, еды. Ради такого случая пришлось поскрести по сусекам. От весёлых женских лиц, их голосов, одежд, украшений. От эмоций соратников, от атмосферы.

   И тут Софочка, мило облизываясь после жирного кусочка каплуна, наклоняется к герцогу, и весело улыбаясь в лицо, на котором уже скулы сводит от вожделения, предлагает:

  -- Надо поговорить. Пригласи меня. Посмотреть гобелены, например. И отпусти остальных.

   Генрих с Софьей удаляются, слыша, сквозь завистливый шёпот саксонцев, лепет мажордома:

  -- У нас прекрасные гобелены! Два ещё от Оттона Великого...!

   Увести дам было... непросто. Ивашка дважды вытаскивал гурду. Пускать в ход не пришлось: часть саксонцев сохранила соображение, часть уже уснула за столом.

   Дальше... поток даров милой паломницы. От плана операции по тихому изъятию соглядатаев Медведя и Вихмана, до успешно применённого, на совершенно утомлённом герцогском теле, опрыскивания окситоцином.

   По пути: комплект мыл и их опробование в ходе купания. Резной гребень и восхитительное расчесывание герцогских волос, разнообразные опыты, включая "русский поцелуй", увеличительное стекло с разглядыванием собственных пальцев и открытие уникальности папиллярных узоров, некоторые наблюдения по поводу планов и возможностей архиепископа и маркграфа, степень истощённости тамошнего населения и боеспособности воинов...