Герцогиня

   "Всё когда-то случается первый раз" - международная мудрость. Важно, чтобы не "два в одном". "Запишите мне два прыжка..." - опять бородатые анекдоты лезут.

   Ростислава сидит у меня на животе. Хорошо вцепилась - и руками, и ногами. Но... высоковато. Как бы она в панике по мне вверх не полезла. Как кошки иногда пытаются взобраться хозяину на голову. Застёжка наших поясов не пустит. Ни сильно вверх, ни сильно вниз.

  -- Ну, Росток. Поехали-и-и-и...!

   Она ещё пытается сообразить: о чём это, а я уже шагаю с доски. Х-ха...! Мгновения падения и "матрас", он же крыло, он же купол - принимает наш вес.

   С другой не рискнул бы. В Ростиславе нет и двух с половиной пудов веса. Лишь бы... не визжала.

   Первые мгновения всё внимание на полёт. Осторожно разворачиваюсь вдоль берега. Ветер потихоньку поднимает крыло. Мировых рекордов выше трёх километров не надо. Сотню метров над склоном - и хватит. Впрочем, каждый наш полёт "здесь и сейчас" - мировой рекорд. Этого мира. И скоростей сильных нам не надо. Потихоньку, полегоньку. 20-30 км/час. У нас прогулка, а не высший пилотаж...

  -- Живая? Открой глаза. Посмотри вокруг. Мы летим. Ты летаешь. Впервые в жизни. Вровень с птицами, рядом с ангелами.

   Глаз не открывает. Только головой трясёт.

  -- Ты же хотела. Чтобы тебя Огненный Змей покатал по поднебесью. Как "верну любу за Дунаем". Вот тебе поднебесье. А вместо Дуная - Волга. Или ты Огненному Волку не веришь?

   Не помогает. Тогда... что-то простенькое, привычное посреди чуждого.

   После взлёта я рефлекторно согнул ноги, обычная сидячая посадка пилота на таких аппаратах.

  -- Сунь руку. Мне между ног. Ну!

   Она намертво вцепилась в лямки. А я, честно говоря, не рискую отпустить стропы. Всё также, не открывая глаз, чуть скуля, просовывает руку.

  -- Чувствуешь? Приласкай. Сильнее. Ты же делала, ты же умеешь. Ну! Приказ! Господина.

   Ледяная, мокрая от пота, от страха ладошка. Да ещё и снизу поддувает. Но... дело не в твоём искусстве, девочка, дело во мне, в адреналине, который кипит в моей крови.

  -- Вставь. Наденься. Глубже. Ну!

   Она чуть съезжает мне на бёдра. Вскрикивает. Распахивает глаза. Примитивная механическая связка: здесь вдвинулось - там открылось.

  -- Больно? Будто заново невинности лишаешься? Это правда. Тебя никогда не... не любили в небесах. Первый раз. В жизни. Твоей и всего рода человеческого. Ты - первая. В мире! Которую любят в царствии небесном. В царстве божьем, в царстве всеобщей любви, ты - единственная. Полюбленная не только душой, но и телом. Глубже. На пороге чертогов ангельских я хочу чувствовать твою матку. Глубже.

   Она морщится, кривится, но съезжает. Да уж. Точно: будто девочка.

  -- Оглянись, Росток. Мы в царствие небесном. Звёзды рядом. Ещё чуток - и престол господен быть должен. И мы с тобой. Как всегда. Ты в воле моей, я в теле твоём. И сердце твоё бьётся у груди моей, и дыхание твоё у уст моих. И ангелы божьи дивуются на смелость нашу. И радуются. Оглянись, может и архангела какого увидишь. Подглядывают, бесстыдники.

   Она неуверенно отрывает от меня взгляд, начинает поворачивать голову, замечать окрестности.

"Тиха украинская ночь.

Прозрачно небо. Звезды блещут.

Своей дремоты превозмочь

Не хочет воздух. Чуть трепещут

Сребристых тополей листы.

Луна спокойно с высоты

Над городом моим сияет...".

   Я-таки скажу: волжская ночь - очень даже не хуже украинской! Тополей пирамидальных нет. Но есть ивы и осины с серебром листьев, есть берёзы с призрачной белизной стволов, есть игольчатые силуэты елей с их тёмной, даже в ночи, зеленью. Такой... неги - нет. Духоты, от которой даже шевелиться не хочется... Тем более - шевелиться хочется. Очень. В такой гамме... разнородных локальных ощущений. Но - нельзя. Раскачаю конструкцию - будем как взбесившийся маятник. Ох, с такой девушкой... Хоть тихие полтавские ночи, хоть ямало-ненецкие белые...

   Она не смотрит на меня - вывернула голову в сторону, любуется пейзажем. И потихоньку, медленно, вцепившись в лямки у меня на груди, начинает подниматься. Прохладный воздух Заволжья, напоенный ароматом лугов, лесов, запахом реки, обдувает и холодит снизу. Особенно - уже влажное. В самой верхней точке, держась за самый краешек, где я уже не могу, не рискую следовать за ней, оборачивается ко мне, и, глядя чуть сверху, расширенными зрачками, шепчет мне в лицо:

  -- Ангелы и архангелы... серафимы и херувимы, все силы небесные... радуются и ликуют... на нас глядючи...

   И медленно, с тем же остановившимся взором продолжающих расширяться зрачков, опускается. На меня, ко мне, принимая в себя... Чуть морщится в конце, закрывает глаза, чуть слышно констатирует:

  -- Весь. Во мне.

   И распахивает глаза, шепча в волнении:

  -- Они все... они видят... они...

  -- Они все видят и слышат. Как мы с тобой здесь, в царстве небесном... перед престолом его... смогли вознестись... вдвоём, вместе. И мир дольний и мир горний знает: мы вместе. Что было - прошло, что будет - незнаемо. Но нынче, здесь и сейчас... Ты - вся в воле моей, я - весь в лоне твоём. Мы - единое. Звери и рыбы смотрят вверх - видят нас. Птицы удивляются и тревожатся - люди летают среди небес их. И с улыбкой глядит Богородица. На двух смелых. Сумевших приблизиться к трону царя небесного. Сумевших живыми войти в небеса. Ради любви. С любовью. Бог есть любовь. Бог здесь. С нами.