Страница 81 из 90
— Доброго здравия, Петр Федорович, — произнес он, отдуваясь. — С прибытием!
— И тебе вечер добрый, Михайла Глебыч, — отозвался Басманов хмуро. — Пожаловал поздравить с почетным назначением?
Боярин покачал головой. — Зря ты так, Петр Федорыч, — укоризненно промолвил он. — Я ведь не глумиться пришел, а новостями поделиться.
— Это какими же? — настороженно спросил старший из братьев. — Нынче на хорошие новости спрос невелик…
Боярин усмехнулся, обнажив редкие кривые зубы. — А это, Вася, как посмотреть. Я тут краем уха услыхал, о чем толкуете… Поведаю, как на духу — больно мне, царскому окольничему, и потомку Салтыковых, видеть, как уважаемых родовитых князей ставят ниже выскочек безродных.
Басманов лишь с досадой махнул рукой. — Времена нынче такие, — с горечью сказал он. — Царю милее родичи его, чем верные слуги. Кто с Годуновыми породнился — тот и знатен!
Иван Голицын бросил на Салтыкова быстрый взгляд. — Это, Петь, в тебе обида говорит, — торопливо сказал он.
— Нет, Ваня! — Басманов поднялся на ноги, и лицо его выражало мрачную решимость. — Это во мне разум заговорил! Зря я сюда приехал… Ну да, пусть — нынче же с Шереметевым в Орел отправлюсь — пускай Телятевский других дураков себе на побегушки ищет! Сторожевой полк!
— Он-то, может, и найдет, — неторопливо проговорил Салтыков. — А вот тебе потом этого Годуновы не простят — изменником в их глазах будешь навеки! А на этот счет они на расправу скоры!
— Так что ты предлагаешь, Михайла Глебыч? — подал голос Василий Голицын. — И что ты там про новости-то сказывал?
Салтыков кивнул. — Правильные вопросы задаешь, Вася. А новость такая, что, пока наш новый воевода в стратега играет, войско Димитрия из Путивля третьего дня выдвинулось, и на рассвете здесь будет.
Василий присвистнул. Его брат вытаращил глаза на боярина. — Быть не может!
Даже Басманов, казалось, на мгновение отвлекся от своих бед.
— Можете не сомневаться, — заверил Салтыков. — Весточка от надежного человека. Телятевский о том тоже скоро узнает, но пока что мы — одни во всем лагере, кому это известно.
Василий прищурился. — Значит, — медленно проговорил он, — надежный человек…
Салтыков многозначительно постучал себя по носу. — Проверенный!
— И что еще твой проверенный человек передал? — поинтересовался Василий.
— Что у Димитрий, коего Годуновы Самозванцем кличут, войска под началом казаков пятнадцать тысяч, да польских рыцарей десять тысяч, да татар пять тысяч, да еще беглого люда и холопов боевых тысяч двадцать, а то и поболе, — отвечал Салтыков. — И что с каждым днем к нему все больше и больше людей под хоругви приходит, и он всех одаривает щедро, а тех бояр и воевод, кто ему присягает, возносит высоко, и жалует по-царски.
Братья переглянулись, Басманов не сводил с Салтыкова настороженного взгляда.
— Так что же, — проговорил он, — стало быть, меньше у него войска-то… И порядка в нем нет. А к Телятевскому со дня на день еще подмога в пятнадцать тыщ подойдет. Этак он быстро с этим Димитрием управится!
— С опытными воеводами — может и быстро управился бы, — осторожно сказал Салтыков. — А без них — тяжковато будет!
Басманов потемнел лицом. — Измену предлагаешь? — негромко спросил он.
Салтыков пожал плечами. — Кому измена-то? Борис, сказывают, при смерти лежит, сыну его мы еще не присягали. А Симеону, прыщу этому на месте срамном, ни я, ни ты, князь, слова служить не давали, тем паче — родичам его! А с другой стороны — ежели Димитрий этот и впрямь законный царевич и сын царя Иоанна, то, получается, мы и есть клятвопреступники, коли против него воюем!
Басманов закусил губу. — А ты что думаешь, Вася? — обратился он к старшему Голицыну.
Тот пожал плечами. — По поводу подлинности — не знаю, но скажу тебе как есть, Петр — не хотят наши ребята воевать. Одно дело — татар бить, или шведов, а тут — со своими же, с православными! Многие сказывают, что крепость мы потому взять и не можем, что Бог на стороне Димитрия…
— Точно, — согласился младший брат. — И голод лютый — за грехи годуновские, так, слышал, монахи странствующие сказывали.
Басманов, казалось, еще какое-то время колебался. — Может, тебе и впрямь в Орел с Шереметевым податься, — вздохнул Салтыков. — Пересидишь там, а дальше — видно будет…
— Нет, — глухо сказал Басманов и поднял взгляд, в котором светилась мрачная решимость. — Я остаюсь.
***
Глава 41
К Серпухову подъехали в глубоких сумерках.
Несмотря на поздний час, городские ворота были открыты, и в обе стороны по тракту двигались груженые подводы.
Стражник с помятым лицом мазнул ленивым взглядом по едва державшемуся в седле Мухе, на секунду задержавшись на Ирине, и небрежным кивком пропустил их в город, ссыпав в мошну полученную от Беззубцева горсть монет.
Копыта лошадей с чавканьем увязали в жидкой грязи, накрапывал мелкий дождик.
Ярослав с тревогой поглядывал на дьяка — по тракту того везли в сооруженных Евстафьевым носилках, но Беззубцев посчитал, что они привлекут излишнее внимание на въезде, и настоял, чтобы Муху пересадили в седло.
Дьяк почти не разговаривал; большую часть пути он лежал с закрытыми глазами, со страдальческой гримасой на бледном осунувшемся лице.
Сейчас он так накренился в седле, что Ярослав старался держаться ближе, чтобы подхватить его в случае необходимости.
Подворье Успенского монастыря оказалось на окраине городка, и представляло собой гостевой дом с конюшнями, деревянный храм, да несколько корпусов, где, очевидно, проживали монахи.
Рыжий привратник поначалу заартачился и не хотел их пускать, но дьяк, поманив его к себе прошептал ему что-то на ухо, и монах, сразу переменившись в лице, проворно засеменил по двору, приглашая следовать за собой.
Их разместили в просторной комнате, где почти не было мебели — деревянные лавки вдоль стен, да матрацы, набитые соломой, на полу.
Первым делом Ярослав послал Евстафьева за водой, а сам, тем временем, снял с дьяка повязку.
Рана выглядела хуже — усилился отёк, края разошлись, гиперемия распространилась на окружающие ткани.
Промыв рану сначала теплой водой, потом стерильным раствором из шприца, Ярослав вскрыл несколько спиртовых салфеток и продезинфицировал её. Еще один стерильный бинт ушел на перевязку. Завершив манипуляции уколом анальгина в плечо, Ярослав припрятал использованный шприц — их тоже оставалось немного. В крайнем случае, иголки можно было прокалить на огне.
После укола Муха заснул. Ярослав уже хотел накрыть дьяка его же кафтаном, когда Ирина, подтолкнув его локтем, указала глазами на татуировку на правом плече дьяка — полустершийся черный крест, с какими-то цифрами под ним.
Ярослав хотел разглядеть их внимательнее, но в этот момент скрипнула дверь, возвещая о появлении гостя.
Высокий худой монах обвел взглядом собравшихся в комнате людей.
Светлые волосы и голубые глаза разительным образом контрастировали с его черной мантией, создавая странное впечатление.
— Мир всем, — проговорил он звучно, и направился к ложу дьяка.
При виде раны, монах нахмурился и покачал головой. Коснулся пальцами повязки, что-то шепча себе под нос — Муха слабо застонал и открыл глаза.
— Виссарион… — выдохнул он, глядя в глаза монаха.
— Отдыхай, Федор, — еле слышно прошептал монах, кладя ладонь на лоб дьяка. — Тебе нужен отдых.
Подождав, пока дьяк снова уснет, он поднялся и обратился к остальным:
— Ему нужен отдых и лечение, это займет время. Но вы можете оставаться в обители столько, сколько потребуется. А сейчас приглашаю разделить с братией вечернюю трапезу.
— Благодарствуем за приглашение и гостеприимство, — Беззубцев откашлялся. — Времени у нас нынче в обрез — дела ждут, так что дольше чем на ночь задержаться у вас не сможем. Только вот как с дьяком быть…
— О нем позаботятся, — кивнул монах. — Ухаживать за больными — наш христианский долг.