Страница 98 из 555
Я покинула частный салончик с флаконом рефракторного средства для кожи, выбралась на крыльцо и в очередной раз поблагодарила технический прогресс, который, как оказалось, пробрался в самые отдалённые уголки цивилизации. Тут же раздался автомобильный гудок – Фёдор уже ждал меня, сидя в заведённом джипе…
* * *
Пообедав бутербродами с яйцом прямо в машине, мы с Фёдором отправились по домам отшельников и провели в разъездах весь оставшийся день. Я немного жалела о том, что нужно продолжать путь. Хотелось осесть в этих славных местах, где технический прогресс не убил, не выхолостил ценность человеческой жизни и жизни вообще. Где можно было погреться у камина за непринуждённой беседой, а вечером выйти на крыльцо и вдохнуть свежий зимний ветер, несущийся сквозь поля в неведомые дали. Где меня ждали, и я была желанна – не потому, что хотели использовать в своих целях, а потому, что рассчитывали на мою помощь. Здесь было тихо, и эта первобытная тишина рождала спокойствие и ощущение единения со всей огромной Вселенной. Однако, для меня это был чужой мир – и Екатерина, жена Фёдора, каждым своим взглядом давала мне это понять…
Переночевав в гостиной в последний раз, наутро я собралась в путь. В ванной пластырем я прилепила к мембране нейра чип-кодировщик, который Фёдор вручил мне в качестве награды за труды. По заверениям мужчины, чип «глотал» все сканирующие сигналы и делал меня невидимой для любых беспроводных устройств.
Одежду – ботинки, футболку, свитер, тёплые камуфляжные штаны и куртку – Фёдор оставил мне, снарядив в дорогу рюкзак со съестными припасами.
Я спустилась с крыльца. Морозный воздух пощипывал кожу, было свежо. Отличный денёк, чтобы прогуляться…
— Эй, ты пешком что ли до Москвы пойдёшь?
Я обернулась. Фёдор, на ходу влезая в ватник, шёл за мной по снегу.
— Давай я тебя подброшу до Станции, оттуда будет легче продолжить путь.
— Я только за! — обрадовалась я.
* * *
Машина плавно покачивалась на неровной дороге. Мимо, сливаясь с молочно-белым небом, проплывали монотонные снежные барханы, забрызганные чёрными кляксами облезлых деревьев и жухлого кустарника. Из динамиков под гитару завораживающе пел мощный хриплый голос:
От родных тополей
Нас суровые манят места,
Будто там веселей.
Неспроста, неспроста…
Как нас дома ни грей,
Не хватает всегда
Новых встреч нам и новых друзей;
Будто с нами беда, будто с ними – теплей.
Как бы ни было нам хорошо иногда,
Возвращаемся мы по домам
Где же наша звезда?
Может, здесь. Может, там…
Фёдор закурил, приоткрыл окно и поинтересовался:
— Так и будешь молчать? Рассказывай, не секретничай. Как ты докатилась до жизни такой?
— Мне теперь не отвертеться, да?
— А то! Ты мне теперь по гроб жизни обязана, так хотя бы расскажи о себе. — Фёдор искоса поглядывал на меня, крутя руль.
Уставившись на дорогу, я погрузилась в руины воспоминаний. Очень странно – память, словно капризный проектор, подбрасывала события вразнобой – последняя неделя, что переломила хребет моей старой жизни, отпечаталась в голове яркой вспышкой, вплоть до мельчайших деталей. Но чем дальше в прошлое – тем гуще становился туман. Воспоминания не стирались – они крошились, как старый бетон, оставляя острые, бессвязные обломки.
Я почти ничего не помнила о поездке на Каптейн в поисках виновников резни в интернате, зато отчётливо, до морщинки, видела лица Отто и доктора Хадсона. Пребывание на Пиросе наполовину заволакивала дымка, тогда как собаку по имени Джей, моего лучшего друга со времён Кенгено, я могла описать с точностью до каждого пятнышка на шерсти.
Что ж, у меня не было ничего, кроме этой археологической площадки собственной жизни, где целыми были лишь отдельные артефакты…
Я всё же решилась открыться этому человеку и начала с того момента, когда нам поручили раздобыть диковинный артефакт – очередной каприз богатого коллекционера, решившего дополнить сокровищницу необычной таинственной вещью, слухи о которой были чудовищно преувеличены. Или не преувеличены? Как знать… Самая ценная вещь в Секторе – так мне тогда сказали, и я, как дура, проглотила наживку, согласившись по-быстрому заработать. «Быстренько сгонять до Музея за тридцатью миллиардами», как выразился Марк…
Профессор, Врата, Институт и скорый поезд в заснеженных Алтайских горах, несущий меня к зияющему обрыву. Теперь я, потеряв всё, словно слепой котёнок, ползла на свет, имея единственный ориентир – имя московского профессора астрофизики. Как он связан с этой историей и чем он сможет мне помочь? Он был последней нитью, свисающей в колодец, на дне которого я барахталась.
— Движение ползком – это тоже движение, — проговорил Фёдор. — Как сказал один мудрец, половина людей сдаются на пути к своей цели, потому что никто не сказал им: «Я в тебя верю, у тебя всё получится». Так вот – я в тебя верю, Лиза. Что-нибудь у тебя из этой затеи точно выгорит…
Его слова повисли в кабине тёплой, хрупкой надеждой. И в этот момент машина подскочила на очередном буераке, а из-за холма выплыла Станция.
Она торчала посреди бескрайней, заставленной фурами стоянки, как гигантский многослойный надгробный памятник самой идее дороги. Грязновато-белая башня-монолит уходила в свинцовое небо на триста метров, вся её верхушка была усеяна антеннами, техническими коробами и яркими сигнальными огнями, словно искусственная корона технологического абсурда. Стены пестрили кричащей неоновой рекламой, а вокруг россыпью стеклобетона ютились здания поменьше – как нищие родственники у подножия трона, соединённые друг с другом стеклянными галереями-пуповинами.
Такие транзитные комплексы стали после Большой Войны новыми артериями мира. Но, глядя на это сонмище бетона, света и стали, я думала, что артерии эти теперь склерозированы, забиты коммерческим жиром. Внутри кипела своя жизнь: магазины, паркинги, номера «на час», игорные залы – вечный карнавал для вечных странников и дальнобойщиков.
В этом месте бетонное шоссе пересекалось с воздушной трассой, создавая трёхмерную воронку движения. Наземные фуры, пыхтя, сползали с шоссе в эту пасть, а аэромобили вплывали прямо в проёмы в стенах и вылетали обратно, вливаясь в нескончаемый, гудящий поток, похожий на миграцию стальной саранчи.
Перед самым выездом на шоссе, с которого впереди можно было уйти на развязку до Комплекса, нам пришлось остановиться – сверкая мигалками, путь нам перерубила полицейская машина. Сердце моё провалилось в пятки, я сползла на пол, стараясь укрыться за торпедой, спрятаться, раствориться в обивке сиденья.
Но некоторое время ничего не происходило – никто не собирался меня искать. И вот через полминуты слева возникла приземистая многоколёсная каракатица – чёрный беспилотный грузовой тягач тащил за собой громоздкий полуприцеп. На платформе, как урны в колумбарии, вплотную друг к другу лежали трапециевидные модули цвета космоса. На каждом – лаконичная эмблема – перевёрнутая белая пирамидка. Странный знак, который я раньше никогда не видела. Знак, который не означал ничего известного, а потому означал всё самое запретное. Знак отрицания, опрокинутого мира.
Я почувствовала странное, назойливое жужжание, будто от близкого трансформатора. Едва уловимый звон в коренных зубах. Вибрацию, идущую из самой кости, где титан протеза срастался с живым телом. Оно отзывалось на эти чёрные ящики – будто старое, забытое эхо боли.
Тягач уполз вперёд, а следом, будто продолжение огромной тёмной гусеницы, выполз следующий. И ещё один. И ещё… Прямо над нами, едва не задевая макушки фонарей, торжественно и беззвучно проплыл такой же угольно-чёрный аэрофургон и пяток полицейских глайдеров сопровождения. А колонна всё плыла и плыла, будто сама тьма решила сменить дислокацию…