Погоня за Судьбой

— Скоро вам принесут ужин, — просто сказал полицейский. — Остальное зависит от того, будете ли вы сотрудничать со следствием. Как только достаточно окрепнете, мы арестуем вас и прогоним через полиграф… Вообще, мы уже могли бы препроводить вас в спецучреждение – после операции вы перешагнули через пятидесятипроцентный барьер, а это означает запрет на появление в густонаселённых городах. Так уж вышло, что Челябинск – город именно такой, а вы уже не человек в полном смысле этого слова. — Он пожал плечами, взглянул на наручные часы и поднялся со стула. — Что ж, не буду вам больше надоедать. Отдыхайте и приходите в себя, и советую вспомнить все детали и мельчайшие подробности прошедших дней… И раз уж вы врали мне, постарайтесь не врать хотя бы следственной комиссии, которая очень скоро прибудет. Чистосердечное признание пойдёт вам только на пользу – особенно, когда вашу историю за вас расскажет детектор лжи…

Покинув палату, мужчина аккуратно прикрыл за собой дверь – и я осталась наедине с тихим посапыванием соседа.

Я подняла руку – ту, что осталась, – и металл скрипнул. Тяжёлый, массивный наручник громко лязгнул о поручень койки, напоминая, что я не пациент, а заключённая. Биомеханика работала, но это было движением марионетки на короткой верёвочке.

И тогда пришло осознание. Не мысль, а удар поддых – всё это случилось. Именно так. Они ушли. Марк – мёртв. Дядя Ваня – пропал. Мэттлок – стёрт. Всё, ради чего я терпела, за что цеплялась – испарилось, и осталась только эта цепь, эта койка и выжженная пустота внутри.

Ком в горле лопнул. Сперва беззвучным криком, судорогой диафрагмы. Потом хлынули слёзы – горячие, бесконтрольные, смывающие остатки сил. Я плакала, захлёбывалась собственным бессилием, не в силах остановить это землетрясение. Повязка на глазу промокла насквозь.

Дверь отворилась, и вошла медсестра с подносом.

— Ой, ну что же вы, ну не надо так, не надо… Всё будет хорошо…

Её голос был фальшиво-сладким сиропом, капающим на открытую рану. Она поставила поднос с белой тарелкой безликой каши и пластиковой ложкой. Прикосновение её салфетки к щеке было неумелым, чужим, как вытирание пролитого молока.

В дверном проёме замер хмурый здоровяк в штатском. Он не охранял – он наблюдал. Ему было неловко от этого спектакля чужого горя. И когда мои рыдания сменились тихими, прерывистыми всхлипами, а взгляд уткнулся в эту отвратительную, будничную кашу, на его лице мелькнуло явное облегчение. Спектакль окончен, порядок восстановлен – можно дальше нести службу.

Здоровяк приблизился и отстегнул наручник с моего запястья. Некоторое время постоял рядом, потом в нерешительности помялся у двери.

— Я скоро вернусь, — пробубнил он. — Чтобы без глупостей, понятно?

С этими словами он вышел в коридор.

Я осталась одна, и тишина палаты обрушилась сверху всей своей тяжестью. И в тишине этой назойливо звенел, как насекомое, обрывок памяти. Даже не картинка, а ощущение.

Сквозь приступ едкой горечи я пыталась собраться с мыслями. Я в полной заднице, тут всё ясно – прошедшая жизнь перечёркнута жирным крестом. Но что-то ведь было между ней и тем, где я оказалась. Не сон, не галлюцинация умирающего мозга, а послание, вбитое в самую подкорку, как гвоздь в доску.

Профессор Мэттлок и Томас, которых я каким-то образом увидела в каюте. Произнесённое имя – Владимир Агапов. Хлипкий, но единственный мост через пропасть. Кто-то или что-то – гусеница, профессор или моё издыхающее сознание – выдернуло меня из тёплых объятий небытия и сунуло в руку этот компас. Сломанный, залитый кровью, но всё ещё куда-то указывающий.

Я разжала челюсти, вдохнула воздух, пахнущий антисептиком и отчаянием. Цель не утешала – она резала, как осколок стекла, впившийся в ладонь. Но именно эта боль и говорила – я ещё жива. Пока есть за что зацепиться – даже если это остриё, – я ещё здесь…

Среди всего этого сумбура одно было ясно – если я собираюсь продолжать путь, нужно приступать прямо сейчас, пока меня не заперли под замок.

Пища не лезла в горло, но надо было набраться сил, и поэтому я кое-как запихнула в себя содержимое тарелки до последней ложки. Отставив поднос в сторону, я наскоро размяла онемевшие от трёхдневного бездействия мышцы тела и убедилась в том, что оставшиеся конечности исправно работают.

Я осторожно приподняла одеяло и взглянула вниз, на живот, перебинтованный после операции. Тело усеивали иглы, от которых к капельницам тянулись тонкие трубочки. Стараясь дышать ровно и глубоко, одну за другой я аккуратно вынимала иголки катетеров. Управившись со всеми, снова накрылась одеялом, закрыла глаза и застыла в ожидании.

Где-то за дверью слышались голоса, по коридору мимо палаты проехала каталка и протопали полдюжины башмаков. Снаружи, за окном яростно и протяжно вопили пара кошек, готовые сцепиться не на жизнь, а насмерть…

Приблизились тяжёлые шаги, голос снаружи спросил:

— Всё тихо?

— Как в склепе, — ответил другой голос. — Вроде успокоилась.

Я напряглась, буквально сжалась в комок, и когда дверь отворилась, а на пороге появился здоровяк в штатском, активировала кинетический усилитель на уцелевшей руке.

Мужчина закрыл дверь, достал наручники и неспешно подошёл к койке. Словно разжавшаяся пружина, я сделала молниеносное движение рукой куда-то к его челюсти. Получив удар, полицейский коротко ойкнул, обмяк и грузно сполз на пол. Глухой стук упавших на линолеум наручников, шелест простыни.

Откинув покрывало, я спустила ноги с кровати и принялась взглядом обшаривать помещение в поисках одежды. Есть! Бирюзовые больничные штаны и рубаха, сложенные на спинке стула в углу – лучше, чем ничего.

Я кое-как оделась одной рукой, косясь на входную дверь в ожидании, что в любой момент кто-нибудь войдёт в палату. Снаружи было темно, чуть в отдалении, примерно на моём уровне горели фонари уличного освещения – стояла глубокая ночь, что было как нельзя кстати. Выглянув через стекло, я прикинула расстояние до земли – метров десять. Палата находилась на четвёртом этаже, и я мысленно поблагодарила тех, кто определил меня именно сюда, а не выше. Прыжок этажа с девятого стал бы моим последним.

План побега был очевиден. Приподняв тело охранника, я принялась стягивать с него одежду. Пиджак, кобура с пистолетом, рубашка… Нужно было хоть как-то утеплиться, и теперь я, накинув на себя безразмерные рубашку и пиджак, выглядела невероятно нелепо, словно забытая в дальнем углу шкафа вешалка. Сунув пистолет в карман, распахнула окно в холод и выглянула вниз. Под стеной, вплотную к отмостке, возвышался небольшой сугроб, и мне вдруг пришёл в голову совершенно неуместный детский стишок:

Хорошо упасть в сугроб –

Шишку не набьёшь на лоб.

У сугроба все бока

Мягки, точно облака…

Лечащий врач не одобрил бы паркур прямиком с больничной койки, но выбора особо не было. Что ж, пора! Я встала на подоконник и сделала шаг вперёд – как раз в тот момент, когда позади скрипнула дверь, и чей-то голос удивлённо вопросил:

— Ты куда это собралась?!

Через секунду, поджав ноги, я провалилась в снег по пояс, а живот прострочила резь – что-то внутри рванулось и стало отчаянно пульсировать. По телу разлилось горячее, липкое тепло, потемнело в глазах, и я застыла, силясь не завопить от боли.

— Какого хрена?! — послышался выкрик сверху. — А ну, стоять! Стой, или я буду стрелять!

Не успев толком прийти в себя, я вскочила, пересекла небольшую подъездну́ю дорожку, окаймлявшую корпус, и, что было сил разгребая перед собой сугробы, ломилась мимо деревьев в сторону забора. Стрелять почему-то не стали, как и кричать – наверное, уже пустились в погоню.

Забор приближался. Над головой, в отдалении, проносились аэромобили, а сразу отовсюду, отдаваясь эхом от окружающих построек, раздавался гул автомобильных двигателей. С одной рукой перебраться через невысокую ограду оказалось чрезвычайно непросто, но через полминуты я очутилась у тихого неширокого проезда, по ту сторону которого редкими окнами светились шестиэтажные жилые дома.