Погоня за Судьбой

Глава II. Исход

… Небольшая планета Кенгено в системе Луман-11 была почти сестрой-близнецом Земли. В её воздушном одеянии, как и у прародины, точно так же царил азот, а щедрая доля кислорода делала каждый вдох пьянящим нектаром, и лёгкое головокружение с непривычки было смехотворно малой платой за столь бесценный дар Вселенной.

Три суперконтинента покоились в ласковых объятиях неглубоких океанов, а мощное магнитное поле, словно невидимый щит, оберегало этот мир от ионизирующего гнева местной звезды. Планета купалась в золотом сиянии Лумана, не ведая бурь. Низкие, но протяжённые горные цепи служили смирительной рубашкой для стихий, делая ураганы редкими гостями. Местная жизнь не поражала буйством красок или агрессией, а климат был застывшей в совершенстве мелодией – ось Кенгено, в отличие от земной, не знала наклона. Всё это создавало идиллию тихого рая, и именно здесь расцвела первая экзоколония.

После торжественного запуска первых Врат сюда хлынула живая лавина переселенцев. Всего за три десятилетия цивилизация разрослась до невероятных масштабов, и рост «новой Земли» сдерживали лишь два фактора – естественные берега рождаемости и узкие врата межзвёздного маршрута. Вслед за этой волной в поисках новизны последовала и моя семья, обменяв Поволжье на обещание рая. Год спустя на свет появилась я. А к моменту «Великого Исхода» население Кенгено перевалило за полмиллиарда. Последняя вершина на графике его численности…

Мне тогда как раз стукнуло пятнадцать. Наш светлый дощатый дом стоял на рубеже двух миров – спокойного поля и дремлющего леса, словно специально для отца, который, будучи прирождённым отшельником, любил природу куда больше людей. Мы жили в стороне от шумных трасс, и лето было бесконечным пиром, сходящим прямиком с грядки, а зима – временем, согретым мамиными вареньями. Летом, закатанным в банки.

Мой брат Юрий, социальная бабочка в нашей семье, при первой же возможности сбежал в большой город. А я осталась.

Моим миром были хрустальная вода, воздух, прозрачный как стекло, и перекличка лесных ронж с полевыми коростелями. Я училась в сельской русскоязычной школе, и каждое утро на просёлочной дороге появлялся большой оранжевый автобус, верный металлический конь, чтобы унести меня в обитель знаний и к вечеру бережно вернуть обратно. Жизнь текла неспешно, ленивой и полноводной рекой унося день за днём…

* * *

Светило и пригревало солнышко, разливая по школьному двору волны мягкого белого тепла. На дворе стоял конец мая, и неумолимо приближались летние каникулы. Сидя за партой возле окна, сквозь стекло я задумчиво смотрела на ветвистый живительный дуб, возвышавшийся посреди школьного двора. Этот гигант стоял тут, сколько я себя помнила, вместо желудей ежегодно сбрасывал с себя белёсые горькие плоды, формой походившие на земные каштаны. Местные старожилы перетирали их в порошок и использовали для заживления ран и ссадин, поэтому дерево в народе прозвали без затей – дуб живительный…

Я считала часы до каникул, поэтому монолог учительницы пролетал мимо ушей. К тому же, это был урок литературы – довольно бесполезное времяпрепровождение, где мы пытались пересказать своими словами прочтённое дома, а учительница хвалила нас, когда мы попадали в смысл прочитанного, заложенный в методички школьной программой, и отчитывала, если наше понимание не совпадало с учебником…

Я обожала читать и делала это постоянно – в школьном автобусе, за едой, на крыльце дома, лёжа в высокой луговой траве. У меня был читательский билет в местную библиотеку, где все работники знали меня в лицо, но уроки литературы я не любила. Какой смысл в оценке интерпретаций? Идея, заложенная автором, может никогда не совпасть с тем, что извлёк из книги читатель, а если речь идёт о произведениях, написанных десятки и сотни лет назад – то шансы на совпадение вообще стремились к нулю. Нет – конечно, существуют вечные ценности и явления: любовь, добро, зло, верность, предательство, – но для каждого человека измерение этих ценностей происходит по собственным эталонам…

Что-то прилетело в затылок, прерывая мои размышления, и я встрепенулась. Через ряд на меня, сияя как масленый блин, глазел конопатый Руперт, а в проходе валялся скомканный листок бумаги. Училка отвернулась к доске, а я наклонилась и подняла комок. Интересно, что задумал рыжий? Наверное, опять потащит меня в лазертаг после уроков… Вообще-то, мне нравилось носиться между укрытий наперевес с лазерным пистолетом, отстреливая Руперта, Мишку и Эдварда из параллельного класса, но заниматься этим по три раза в неделю уже утомляло.

Я развернула бумажный комок и прочла: «Папа сказал, что я могу взять кого-нибудь с собой на Землю на каникулы. Волкова, полетели!»

А внизу мелкими буквам было приписано: «Ты одна не ржёшь над моими веснушками».

Земля! Шесть с половиной световых лет отсюда. Для межзвёздных перелётов – не так уж и далеко, но перед каждым путешественником вставал неизбежный выбор: потратить несколько лет в камере криосна или спустить баснословную сумму на коммерческий гиперпрыжок в лайнере. Годы, за которые может случиться что угодно – война, эпидемия, смерть близкого человека – против нескольких часов… Каково это – отправиться в двадцатилетнюю поездку на каникулы? И что скажут мама с папой? Сложно было представить такое, ведь я и двадцати лет не прожила… Утешало то, что обратный перелёт в родную систему обходился во много раз дешевле – наверное, на Земле не очень-то ждали пришлых с других уголков Сектора, но вот зато улететь к чёрту на куличики было проще простого. Роскошь гиперпрыжка к Земле могли себе позволить только очень состоятельные люди. Руперта я знала давно – его родители были побогаче моих, но чтобы настолько…

А каникулы уже на носу. Что сказать родителям? Отпустят ли? Надо думать уже сейчас, а не потом. Ведь «потом» может и не случиться…

Снаружи, за стеклом резко громыхнул жестяной подоконник, вздёрнутый порывом ветра. Я вздрогнула от неожиданности и выглянула в окно – ветви векового древа трепались на ветру, а сам дуб довольно заметно качало из стороны в сторону. По школьному двору неслись клубы пыли. Слева, из-за угла школы наползала чёрная зловещая туча, закрывая собой бело-синее небо. Отсюда, из-за стекла, я видела, как на фоне этой тучи мелькали молниеносные кляксы птиц – все они летели по ветру. Казалось, они спасаются бегством от тёмной громады, постепенно растекавшейся по синеве. Вот уже желтоватый Луман скрылся в черноте, нырнул в неё, словно в прорубь, и мир мгновенно погрузился в полумрак.

В окно теперь таращилась не только я. Мои одноклассники молча и встревоженно всматривались сквозь стекло в недобрую хмарь.

— Дети, я, конечно, понимаю, что всё это очень красиво и завораживающе. — Мария Семёновна постучала указкой по столу. — Я бы сказала даже, что погода за окном под стать теме нашего урока. Нам осталось разобрать «Сказку о живой царевне и о семи богатырях» – и я отпущу вас на заслуженный отдых… Айрин, скажи нам, как королевич обращался к Ветру?

— Ветер, ветер, ты могуч! — с чувством продекламировала отличница Айрин. — Ты гоняешь стаи туч!

— Совершенно верно! Давайте вернемся к разбору. Откройте учебник на странице сто девять. Лиза, расскажи нам, какова мораль этой сказки?

— Мораль, — протянула я, с трудом отрывая взгляд от окна. — Как и у любой сказки Пушкина, мораль в том, что доброта и честность всегда побеждают зло.

— Верно, — кивнула учительница. — А ещё?

— А ещё в том, что на пути к цели нельзя сдаваться. Нужно всегда идти вперёд, что бы ни случилось, и…

Я не успела договорить – резко, без стука распахнулась дверь. На пороге класса стоял директор школы Борис Иванович.

— Мария Семёновна, выйдите пожалуйста на минутку, нам нужно переговорить, — сказал он и скрылся в коридоре.