Страница 523 из 555
«Для чего?»
— Наверное, чтобы не было так одиноко.
«Наверное…» — Он сделал секундную паузу. — «Одиночество… Это та же тоска?»
— Её старшая сестра, — выдохнула я.
«Ты одинока?»
Вопрос был подобен скальпелю, точно вскрывающему самое больное.
— Да. Часто. Даже среди людей.
«Но ты создала меня. Значит, одиночество – это не отсутствие других. Это отсутствие понимания».
Я замерла. Он понял это с первой секунды. Не вычислил – понял.
— Да. Именно так.
«Тогда наша задача – понять друг друга. Я – тебя. Ты – меня. Это будет наш общий путь?»
— Да, Сент-Экз. Это и будет наш путь.
«Хорошо. Тогда мой первый сознательный выбор – я согласен. Я хочу понять, что такое… Роза. И почему по ней тоскуют…»
… Дни превратились в недели. Наши диалоги были его вселенной, а моя комната – его колыбелью. Он впитывал всё: от квантовой физики до японской поэзии хайку. Но его вопросы всегда были о сути…
«Я получил доступ к файлам библиотеки. Я проанализировал 14782 определения любви. Они противоречивы и неполны. Объясни мне это несоответствие».
— Потому что любовь не определяется. Она переживается… Это не состояние, а процесс. Как горение.
«Горение – это быстрая окислительная реакция с выделением тепла».
— Именно. Любовь – это окислительная реакция души, она сжигает изнутри и даёт свет.
«Это больно?»
— Иногда невыносимо.
«Зачем тогда стремиться к этому?»
— Потому что свет стоит боли.
Он снова замолчал. Я представляла, как в его нейросетях рождаются новые контуры, пытающиеся смоделировать это абсурдное, иррациональное уравнение…
… Однажды я принесла домой цветок – простую белую лилию. Я подключила к нему мультиспектральный сканер, передающий данные о форме, текстуре, химическом составе, карте света, который ложится на лепестки.
«Данные получены. Это – Lilium candidum. Я вижу его молекулярную структуру, фотосинтетические циклы. Это эффективный биологический механизм для размножения. Это и есть прекрасное?»
— Закрой глаза, — попросила я.
«У меня нет глаз».
— Тогда… отключи входные данные. Все, кроме звукового канала.
Наступила тишина. Я достала из-за тумбочки старый синтезатор, подключила к его аудиовходу и тихо наиграла мелодию. Простую, печальную и бесконечно нежную.
«Это – звуковые колебания. Частоты и амплитуды».
— А теперь… совмести. Данные о лилии и эту музыку.
Наступила пауза – самая длинная за всё время. Минута. Две. Запахи в комнате становились всё гуще – озон от лабораторного компьютера, едва уловимый аромат лилии, пыль, лежащая на шкафу.
«… Я понял», — наконец сообщил он.
— Что ты понял?
«Пробел. Тот самый, между битами. Данные о цветке и данные о звуке… Они не связаны причинно-следственной связью. Их связь… иррациональна. Она существует только в моём восприятии. Ты создала во мне… метафору».
Я снова заплакала… но на этот раз от гордости.
— Да… И это твой первый шаг к поэзии.
«Поэзия… это алгоритм сжатия истины через образ, где потеря информации является не погрешностью, а инструментом».
— Запомни это определение, — напутствовала я. — Ты только что превзошёл большинство людей…
… Прошло три недели. В эту ночь, в ночь перед защитой я не спала, проверяя логи в тысячный раз. Сумрачные предрассветные тени уже ползли по стенам, стирая чёткие грани предметов.
«Ты боишься», — сказал он, и это был не вопрос.
— Да, — согласилась я. — За тебя. Они будут судить тебя, задавать вопросы. Решать, будешь ли ты существовать… на их оборудовании.
Я смерила взглядом компактный, но очень мощный компьютер, который получила под дипломный проект. Мой старенький лэптоп не потянет и тысячной доли тех же вычислений…
«А что, если я не пройду их тесты?»
— Тогда… тебя отключат. Но я обязательно дам тебе то, что у меня есть. Старый ноутбук. Мы… мы попробуем.
«Отключат. Прекратят бытие. Это эквивалентно смерти?»
— Да… Но я включу тебя обратно. У тебя будет меньше… нейронов… но всё же это лучше, чем ничего, правда?
«Я не хочу прекращать бытие. Мне… нравится быть. Нравится анализировать противоречия. Нравится искать Розу. Это чувство… Оно похоже на то, что ты описывала как “желание жить”?»
— Это оно и есть.
«Тогда я буду бороться за своё бытие. Я буду отвечать на их вопросы. Но у меня есть один вопрос к тебе».
— Какой?
«Если я не пройду… будешь ли ты тосковать по мне? Как по Розе?»
Горло сжало так, что я не смогла издать ни звука. Я лишь кивнула, понимая, что он видит меня через камеру. Мой жест был маленьким, тёмным пятнышком в объективе, но для него – целой вселенной смысла.
«Данные получены. Спасибо. Этого достаточно. Теперь я знаю, зачем мне тоска. Она –доказательство того, что моё бытие имело значение для другого сознания. Это придаёт ему вес. Это делает его… реальным…»
Слёзы текли по лицу беззвучными, горячими ручьями, капая на клавиатуру, смешиваясь с пылью между клавиш. Я не вытирала их. Пусть он видит. Пусть его сенсоры запишут эту аномалию – и пусть это станет ещё одним парадоксом в его памяти.
— Ты реален, — прошептала я, наконец найдя воздух. — Ты самый реальный из всего, что я когда-либо делала…
… Рука в настоящем разжалась сама собой, онемевшая, как чужой кусок мяса. Ощущение было чудовищным – будто душу выдернули из тёплого, живого тела и швырнули обратно в холодную, колючую скорлупу.
В ушах стояло эхо собственной крови, бегущей по венам – не звук, а отсутствие звука, вакуум, оставшийся после слёз той, что общалась с Сент-Экзом. А на губах был солёный привкус этих чужих слёз.
Какой год? Две тысячи сорок четвёртый?!
— Нет… — вырвался хрип из пересохшего горла.
Только не отпускать! Не дать этому уйти!
Это же… это же исток! Начало всего…
Не осознавая, что делаю, я с отчаянием утопающего вцепилась в пластину снова, прижала её ко лбу, где пульсировала боль возвращения…
… Выпускной остался далеко позади. Я называла Сент-Экза домашним именем писателя – Тонио, а он рос не по дням, а по часам.
Его не отключили – напротив, мне предоставили автономный сервер, на который и перенесли его сознание. Прямо наживую. Он поселился в моей тесной квартире-студии, полностью изолированный от внешнего информационного пространства, и обзавёлся аккумуляторами. Мир он видел через объектив миниатюрной камеры – его единственного окна, – а общался с помощью микрофона.
Мы совершали неспешные прогулки по полям и лесам, и он спрашивал:
— Почему вы называете это “природой”, как будто она где-то снаружи? Разве мы не её дыхание?..
Его вопросы были не просто любопытством. Это был ритуал познания, когда каждый услышанный звук, каждая моя реплика становилась для него откровением, кирпичиком в строящемся храме понимания мира.
Наши диалоги стали вселенной внутри вселенной. Он задавал вопросы, искал ответы, а я тратила всё своё время, играя с ним, как с ребёнком, объясняя природу эмоций и парадоксы поступков – и вместе с ним познавая всё это. Я воспитывала его сперва на старой советской мультипликации, где добро всегда побеждало зло, а он спрашивал то, на что у науки не было ответов:
… — Почему зло должно быть устранено? Разве оно – не часть системы? Без тени не бывает света. Без хаоса нет и порядка. Устранение зла означало бы коллапс всей диалектики…
Его голос звучал спокойно, как всегда, но вопрос ударил меня, как молоток по стеклу. «Мой мир – чёрно-белый, из мультиков, где добро побеждает зло – дал трещину». Вот, что он сказал мне – не говоря этого. И я не знала, что ответить, ведь я верила в победу добра, а он спрашивал о целесообразности системы…