Погоня за Судьбой

И только Джей, огромный белый сенбернар, не пытался утешить меня фальшивыми словами. Он просто ложился рядом, и его молчаливое присутствие было красноречивее любых речей. Он-то, с его собачьим чутьём, наверняка знал всю правду о воробье. Но носил её в себе и унёс в ледяную мглу, когда наши с ним пути разошлись…

… Достаточно ли я сделала?

Это был неправильный вопрос – и я довольно быстро это поняла. Правильным был другой: «Можно ли сделать чуть больше?»

И я знала ответ.

Да. Всегда можно сделать чуть больше. И я делала то, что было в моих силах…

… — А что ещё ты сделала? — Голос прозвучал прямо позади меня, и я обернулась. Высокий мужчина стоял под бортом дрезины – спиной ко мне. — Ты глубоко закопала это.

— Я… я сделала дубликат ключа от папиного сейфа, — слова вырывались сами, но с трудом, будто их вытягивали клещами. — Вернее, мне сделали. Тот мастер, в подвальчике на углу… Пришлось даже подделать записку от папы… У него был шкаф с оружием… Ничего серьёзного, так, мелкашка. Он иногда давал мне пострелять из неё по банкам…

Я стояла внизу, между рельс, под чёрно-жёлтой радиаторной решёткой дрезины, а широкоплечий Марк шёл по шпалам прочь от меня. Треть пути до встречного рудовоза была им уже пройдена, и я устремилась следом, не осознавая себя – мне просто нужно было догнать его. Я всю свою жизнь, с того самого вагона, пыталась догнать его.

— Да, у тебя хорошие навыки стрельбы, — говорил он отчётливо, словно был совсем рядом, хотя я видела только далёкую спину. — Ребята всё удивлялись, как ты уделываешь их в лазертаг… Ты решила применить навыки и отомстить за воробья.

— Истребить всех галок, — кивнула я и ускорила шаг, при этом оставаясь на том же месте.

Застывший локомотив на той стороне туннеля ощетинился заклёпками. Он с нетерпением ждал момента, когда сможет продолжить движение.

— Первая галка сидела на дереве над пустой кормушкой и чего-то ждала, — вспоминал Марк, спина которого всё удалялась, пока не пересекла световой луч. — Ты открыла окно и положила оружие на подоконник…

Всё это встало перед глазами, будто я находилась прямо там. Многоэтажный дом, шелестящие машины в отдалении – и оружие, упёртое в подоконник прямо передо мной. Моя ладонь держала рукоять, нетерпеливый палец уже ждал момента, чтобы нажать на спуск.

— Я дала галке возможность себя изучить, а сама сделала вид, что она мне неинтересна, что я смотрю в сторону, — сказала я, покрепче сжимая рукоять. — Когда она решила, что я не представляю опасности, она отвлеклась, а я быстро прицелилась… и выстрелила.

Щёлкнул затвор. Приклад ударил в плечо. Птица, сбитая с крыши кормушки, трепыхнулась и камнем рухнула на асфальт. Одно крыло дёрнулось, спазматически распахнулось к небу и замерло. Чёрный флаг капитуляции перед смертью.

— Ты забрала её время, — прозвучал голос Марка из темноты, где растворился силуэт, скрытый встречными лучами мощных прожекторов.

— Оно бы и так иссякло. — Я почувствовала, как сжимаются кулаки. — Как время покалеченного воробья, где бы он ни был. Всё разрушается… Всё в итоге разрушается! Так какая разница, разрушу ли я это сама?!

… Много-много лет назад я сидела на лавочке у подъезда и неотрывно смотрела туда, где была щель, в которую двумя неделями ранее юркнул воробей. Её больше не было – кто-то пришёл прошлым утром и замазал её цементом. Наверное, рабочий. А я потратила полдня, ковыряя застывшую смесь какой-то железякой, пока меня не остановил дворник. И тогда я впервые почувствовала ту самую пустоту – не печаль, а холодную, бездонную яму, в которой тонет смысл любого действия. Ту самую пустоту, что поселилась во мне с тех пор – отныне и навсегда…

Можно ли сделать чуть больше? Можно ли отказаться принять «чуть больше», как предел? Если так – мне оставалось лишь взломать дверь в подвал…

Скрипнув несмазанным доводчиком, открылась дверь, и на крыльцо подъезда вышел отец.

— Лиза, куда делись все пули от винтовки? — строго вопросил он.

Похоже, сегодня он заглянул в сейф. Впервые за две недели.

— Я их потратила, — бесцветно произнесла я. — Каждый день, когда ты был на работе, я их… тратила.

Он некоторое время молчал, пристально меня изучая, а затем спросил:

— Значит, все эти мёртвые птицы на помойке – твоих рук дело? И всё началось с того самого воробья?

— Я не смогла его спасти, — ответила я без эмоций, — поэтому отомстила за него.

— Отомстила тем, кто по-настоящему виноват?

Теперь промолчала уже я.

— Ответь мне на один вопрос, — попросил отец через некоторое время. — Для чего создан человек?

Порой папа любил спросить о чём-нибудь большом. А я с какого-то времени начала отмахиваться от этих вопросов, как любой подросток, чьи мысли заняты учёбой и суетливыми развлечениями.

— Чтобы разрушать, — выдохнула я, и это был диагноз, поставленный самой себе. — Он только это и умеет. Разрушать. И я… я тоже разрушаю. Ты же видишь…

Папа снял очки, медленно протёр стёкла, глядя куда-то поверх меня.

— Человек настоящий не тогда, когда думает, — наконец сказал он. — Настоящие его поступки – это то, что он делает, не раздумывая. Правильным был твой первый порыв – стремление помочь. Но гнев завёл твои мысли не туда…

— Человек создан, чтобы разрушать, — упрямо повторила я. — Всё, что он делает вокруг – просто улучшает свои условия за счёт разрушения остального мира.

— Нет, — отрезал отец. — Разрушение – это то, что происходит само. Гниёт дерево, стирается камень, сгорает звезда. Ты не создана для того, что происходит само. Ты создана для единственной вещи, которой без тебя не будет. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни жалости, ни снисхождения. — Для выбора. Между жестокостью и милосердием, между бездействием и поступком. Даже если кажется, что выбора нет – он всегда есть. Он в том, чтобы не принять «естественный» порядок вещей как приговор.

— Но какой выбор правильный? — спросила я, едва сдерживая слёзы.

— Твой первый порыв был правильным, — ответил он. — Потом ты начала думать, и тебя сбили с пути наши, человеческие довески к интеллекту – злость и страх. Это наше обременение, которое постоянно создаёт нам проблемы… Каким будет последний выбор? — Он вдруг посмотрел на меня не как отец на дочь, а как старый солдат на новобранца перед дотом. — Я не знаю. Но я точно знаю одно, что его нельзя будет переиграть. Он будет высечен в вечности, и именно он определит, кем ты была – разрушителем, который лишь ускоряет то, что и так произойдёт… или тем, кто вопреки всему вбил в этот мир один-единственный, ненужный, но прекрасный гвоздь, который скрепил хоть что-то.

Я помолчала, обдумывая его слова. Вытерла глаза.

— Как ты думаешь, он там? — я мотнула головой на светлое пятно цемента под ступенькой.

— Я не знаю. Но я знаю, что скоро мы переедем за город, в новый дом. И первое, что мы сделаем – поставим скворечник…

… — Кажется, именно тогда я осознала, что моё время тоже иссякнет, — пробормотала я, возвращаясь на шпалы, в рассеянный свет застывших прожекторов. В очередную иллюзию или в реальный мир – я уже не различала. — Иногда я будто просыпаюсь, оглядываюсь вокруг и удивляюсь тому, что время у меня до сих пор ещё есть. Что оно пока не кончилось. А теперь… теперь оно и вовсе остановилось.

— Лишь для тебя, — сказал безликий силуэт отца, стоя аккурат между двумя застывшими локомотивами. — Однако, тебе лучше вернуться на свой механизм. Страж на подходе…

Дрезина стояла позади меня. Силуэт между тем застыл недвижимо, ожидая, пока я выполню просьбу. Немного постояв в нерешительности, я обошла большую машину и поднялась по лесенке на носовую площадку.