Погоня за Судьбой

По ушам ударил уже знакомый незримый и неслышный камертон, зазвенел вибрацией в черепе, и я поняла – они уже близко.

— Они не отстали, Софи, — сказала я. — Они всё ещё гонятся за нами, я это чувствую.

— Надо спуститься, тут сбоку есть лестница, — неуверенно пробормотала она, глядя вниз, в журчащую и шелестящую тьму.

Позади, на мосту, пронзительно заскрипели тормоза, очертания антрацитовой машины замерли под иссиня-чёрным небом.

— Надо прыгать, — сказала я, схватив её за плечи. — Это единственный выход.

— Тут высоковато…

— Нам нечего бояться, — сказала я, глядя ей в глаза, — потому что мы вместе.

Софи уверенно кивнула, мы схватились за руки, взяли короткий разбег и, посильнее оттолкнувшись от бетонного края, сорвались в пропасть…

* * *

Мокрые волосы облепили плечи, было прохладно, но нас одаривало робким теплом едва тлеющее кострище. Привалившись к потрескавшейся бетонной стене, мы сидели под замызганным покрывалом. Софи, дрожа от холода, прижималась ко мне, а я снова пыталась её согреть. Ноги её были ободраны кустами, ссадины ныли после заплыва в солёной морской воде, но она стоически держалась, не издав ни звука.

— Софи, — спохватилась я, порываясь вскочить с места. — Твоя игрушка нас выдаст!

— Ты про нейр? — отозвалась она. — Не волнуйся, я его ещё на дискотеке выключила. Когда-то позаботилась о размыкателе… Вот здесь, под зубом.

Во тьме она указала пальцем на десну.

Пятый этаж заброшенной гостиницы – второй, если считать от уровня моря, – торчащий над водой, продувался прохладным морским ветром насквозь, что, впрочем, не мешало местным бездомным использовать его в качестве убежища. Они обустроили себе здесь жилище, обложились картонками, натаскали дров с помощью невесть где украденной лодки, и когда мы с Софи, запыхавшиеся, мокрые до нитки, вылезли из затопленного лестничного пролёта, они нисколько не удивились.

Их было четверо – трое заросших мужчин и одна худая, словно спичка, женщина. Привыкшие ко всему, на нашу просьбу остаться на ночлег они просто пожали плечами, выдали нам покрытое какими-то пятнами покрывало, предложили свою бормотуху, а после нашего отказа продолжили пить её, как ни в чём не бывало. Грязные и ободранные, они не пытались с нами заговорить, не собирались нас грабить или убивать – они просто сделали вид, что нас нет. Ни нас, ни остального мира для них, наверное, уже давно не было…

— Оно всё это время выжидало, — пробормотала Софи. — Подкрадывалось, искало нас. Теперь у него есть… сообщники. Люди с оружием. Неужели оно нас в конце концов найдёт?

— Не знаю, — тяжело вздохнула я. — Но мне кажется, я поняла, как оно нас находит. Оно чувствует эмоции – сильные, захлёстывающие. Оно настраивается на самое глубинное, что есть в нас – и во мне оно нашло страх. Ничто во мне не было столь сильно, как страх… Никогда. Никогда до последних дней – когда я повстречала тебя, – и теперь этот страх… имеет вектор. Оно как-то настроилось него и идёт по следу.

Софи прижала ладонь к моей груди, и это была не ласка, а рефлекс. Кажется, она хотела убедиться, что сердце ещё бьётся.

— А что ты ощущаешь сейчас? — спросила подруга, взглянув мне в глаза. — Ты чувствуешь страх?

— Не знаю, — ответила я, глядя сквозь прямоугольную дыру окна наружу – где-то там, скрытый во тьме, возвышался полузатопленный маяк. — Я не знаю, Софи. Я отдам за тебя жизнь, если потребуется. А если это неизбежно – мне нет никакого смысла бояться неизбежности.

— Я не хочу, чтобы ты отдавала за меня жизнь, — тихо сказала она.

— А я не хочу, чтобы ты выбирала между мной и нормальной жизнью. Выбор-то пока ещё остаётся. Ты ещё можешь вернуться домой… Но если откажешься от нормальной жизни, тебя здесь ждёт это… «Здесь» – это не дом. Это ночь, плесень на стене и чужое покрывало. А завтра будет утро, и придётся вставать. И рисковать.

— Но ведь это тоже жизнь, — заметила она.

— Жизнь… Это опасная вещь, я успела в этом убедиться. Кому-то приходится её отдавать. — Перед глазами пронеслась вереница лиц близких, которых больше не было рядом. — Это тоже неизбежность, которую нет смысла бояться.

— А я боюсь, — прошептала Софи. — Но пока мы здесь, я не отпущу. Попытаюсь оградить тебя от… твоего страха. И они нас тут не найдут…

— Очень на это надеюсь, — негромко сказала я.

Шли секунды. Полусидя у стены, я старалась отогнать мысли о погоне, от которой мы затерялись – по крайней мере, я надеялась на это – считанные минуты назад, и размышляла о том, сколько же можно убегать. И как далеко.

Её дыхание у моего плеча было неровным, напряжённым. Измотанная, она не спала, вслушиваясь в ночь – не затарахтит ли в отдалении лодочный мотор, возвещая приближение людей в чёрном.

Я почувствовала, как её пальцы нащупывают моё тело под мокрой майкой, под промокшими насквозь штанами – словно бы не лаская, а проводя проверку. Инвентаризацию. «Ты цела? Одним куском? Ещё не рассыпалась в прах?»

И я ответила – не словом. Я повернула голову и нашла её губы в темноте. Они были сухими, потрескавшимися от солёной воды – такими же, как и мои. Мы шумно и не скрываясь целовались возле грязной стены в бликах догорающего костра на глазах у всего мира, который нас не видел. На глазах у бомжей – и нам было плевать, плевать ли им. Под звёздами, которым было всё равно.

Её рука легла мне на шею, пальцы вцепились в волосы, и я вдруг решилась на то, чего не смела сделать раньше. Моя рука – не ладонь, а инструмент, холодный биотитановый захват – скользнула под её юбку, на кожу, трепещущую под тонким слоем белья, и она вздрогнула – не от отвращения, не от холода, а в ошеломлении. В шоке от того, что прикосновение было одновременно и желанным, и невыносимым. От того, что оружие, которым вырывали сердца, может изображать нежность.

В неё входил металл, который час назад ломал кости, и она знала это. Знала – и не отстранялась.

А мне стало не по себе – я касалась жизни тем, что было создано для смерти, и не могла остановиться. Ведь если остановлюсь, останется только тишина – и в тишине зазвучат её слова:

«Я боюсь тебя».

Неожиданно вдалеке забился акустический пульс, и пульс этот, чужой и наглый, ворвался в нашу трещину, заполнил собой тишину страха, вытесняя её и примешиваясь к нашим тихим стонам. Звуковая волна, отскакивая от щербатых развалин, выраставших из затопленной прибрежной полосы, отчётливо запрыгивала в пролом окна, резонируя от пустых стен. Звук вёл себя как захватчик. Заполнял все пустоты, все углы, как вода – без спроса.

Далеко на берегу, на холме, возле дороги, тянущейся вдоль серпантина, горели габаритные огни. Кто-то врубил музыку на всю катушку, и она сотрясала окрестности биением невидимого сердца – к которому тут же подключились барабаны и рвущая душу электрогитара. Тяжёлый металл наполнил собою воздух над водой. Он был гуще тумана, им можно было дышать, как ядовитым газом.

Голос взял верх над музыкой, оседлал её вступлением:

So save me…

(Так спаси же меня…)

А затем мелодично запел-закричал с надрывом хорошо заточенного ножа:

Here's a hammer, build a ladder,

(Вот молот, строй свою лестницу,)

it's a long way up to Heaven.

(до Небес – твой путь неблизок.)

If I dig, it might take as long,

(Если копать – займёт, наверно, столько же,)

but maybe in Hell, that's where I belong…

(но, может, мне и место – в Аду…)

… Руки Софи наконец раскрепостились, но мы даже не раздевались – в этом не было нужды. Не было в этом и ни капли сладости. Мы молча пытались выжечь страхом другого рода тот животный ужас, что застыл в её глазах в переулке после бойни. Заменить страх передо мной страхом потерять себя в этом тёмном, грязном, безнадёжном соединении. Мы не снимали одежду – мы сдирали с себя последние намёки на человечность, чтобы то, что было под ней, не могло больше предать нас иллюзией, что мы – люди, а не два сгустка боли, ищущих друг в друге форму, погружаясь друг в друга всё глубже и глубже…