Погоня за Судьбой

В её взгляде мелькнула искра сарказма, и тут же скрылась за ледяной стеной. Я чувствовала издёвку.

— У меня всё отлично, только было немного жарковато, пока добирались… Вот другим из моей команды повезло меньше.

— Вы привыкнете, и довольно быстро, — всё ещё приторно улыбаясь, заверила она. — Есть вещи, намного менее приятные, чем тепловой удар…

Что-то пронзительно запиликало, и Катрин Адлер взглянула на наручные часы.

— Я вынуждена вас оставить. Меня ждёт работа. Было приятно познакомиться.

Она развернулась, грациозно выплыла из помещения и скрылась в коридоре, стуча набойками по металлическому полу.

— От этой барышни у меня мурашки по коже… — Мой наставник провёл тыльной стороной ладони по потному лбу. — И от тебя, кстати, тоже. Ты изменилась за эти два года, и я сейчас не про внешность.

— Просто ты отвык, Рамон, — улыбнулась я. — Когда видишь человека раз в два года, любые, самые незначительные изменения бросаются в глаза. И вообще, хватит об этом. Измениться – проще простого. Намного труднее обратно стать собою…

* * *

В обширной столовой научного комплекса царила полутьма. Ряды алюминиевых столов и скамей были расставлены с геометрической точностью. Мы с Рамоном сидели в самом углу, где было темнее всего, и беседовали. Я радовалась, присутствие старого приятеля после долгой разлуки придавало сил.

… — Сколько веков люди осваивали Землю? — спросил Рамон Гальярдо, теребя в руках полупустой блистер с влагоконцентратами. — Десятки тысяч лет!

— Это ты размахнулся, — улыбнулась я. — Ещё на момент открытия Нового Света там было полно неизведанных уголков.

— Согласен. Будет честным начать с момента, когда люди осознали, что живут на шаре. Так вот, шесть веков мы копошились на матушке-Земле, прежде чем выйти в открытый космос. А что потом?

— Что? — спросила я.

— Потом мы за какие-то четыре десятилетия вытоптали несколько планет! Кое-где нагадили, кое-что разбомбили… Миры, которые стали нам домом, но в которых мы не рождались! Даже я, сорокалетний мужик, не родился на Пиросе. Когда мне было три года, родители переехали сюда с Земли.

— Не говори за всех, друг. В отличие от тебя, некоторые уже успели родиться вне Земли, — сказала я, многозначительно указав на себя большим пальцем.

— Ты всё прекрасно понимаешь, не нужно меня подлавливать. Я говорю вот о чём – мы едва вышли за пределы Солнечной системы, но нам уже мало. Мы только встали на ноги после Большой Войны, а люди в деловых костюмах уже взялись за старое. Они сидят за обеденным столом и стучат по дереву ложкой. — Рамон стукнул ладонью по алюминиевой столешнице. — Они требуют добавки!

— Нам, людям, всегда всего мало. Мы всегда хотим выйти за существующие пределы, — сказала я, неожиданно вспомнив профессора Агапова, искренне и беззаветно верующего в человечество. — Может, именно поэтому мы сумели выползти с крошечного шара за горизонт, во Вселенную?

— Мы – нахлебники. Мы сидим на всём готовеньком и сучим ножками – потому что нам мало. Нам дали Врата – немыслимую технологию! А мы вместо того, чтобы сделать жизнь каждого человека лучше, гребём под себя. Изо всех сил стараемся, у кого насколько хватает длины и цепкости рук.

— Рамон, откуда такой негатив? — спросила я.

Нахмурившись, он задумчиво разглядывал блистер.

— Не знаю, Лиза, не знаю. Но вот одно мне известно точно. — Он ухмыльнулся и посмотрел мне в глаза. — Ты всегда всё делаешь наоборот. Помню тебя ещё девчонкой – вечно хмурую и недовольную. Тебе слово скажи – сразу изойдёшь злобным сарказмом. А теперь, поди ж ты, рассказываешь мне о вере в человечество, о горизонтах каких-то… Это из вредности, да? Потому, что тебе просто не хочется со мной соглашаться?

— Не будь я собой, если соглашусь с твоим скепсисом, — усмехнулась я. — Даже если внутренне его разделяю.

— Знаешь, в чём главная ошибка людей? Те грабли, на которых они скачут не переставая.

— В чём?

— Не в том, что люди придумали себе бога. Это неплохо, а иногда даже хорошо. — Он прищурился и тихонько постучал блистером по столешнице. — Беда в том, что они возомнили себе, будто стоят у него на пороге. Что стоит только протянуть руку и постучать в дверь – как их тут же впустит всемогущий бог, признает равными и даст порулить Вселенной.

Я молчала, переваривая услышанное, а наставник продолжал.

— Именно поэтому мы, людишки, не ценим того, что у нас есть. Мы это всё считаем каким-то досадным мусором. В лучшем случае – расходным материалом, который поможет нам взломать жилище бога и с ногами взобраться на его трон. И окружающих нас людей мы считаем помехой, а то и врагами, потому что трон только один, и вдвоём на него не влезть, а желающих на нём посидеть – легион.

Воцарилась тишина, нарушаемая какими-то отдалёнными звуками – постукиваниями, шорохом. Эмиль и Оливер вместе с Василием затерялись где-то в комплексе. Катрин Адлер после нашей первой встречи тоже не попадалась мне на глаза.

Я вдруг подумала о Софи – как она там? Что сейчас чувствует? Что делает? В безопасности ли она? Я точно знала – она совсем не такой человек, о которых говорил Рамон Гальярдо. Ей, как, впрочем, и всем тем, кто меня сейчас окружал, совсем не чуждо сострадание, милосердие, доброта. Я не могла принять слова наставника – они казались мне плодом какого-то внутреннего, глубоко сокрытого отчаяния.

— Я не могу с тобой согласиться, — тихо сказала я. — Как минимум, все люди разные.

— Да, Лиза, разные, — кивнул он. — Но наверх, к рулевым механизмам человечества, всплывают именно такие. Самые цепкие, самые жадные и ушлые, готовые поедать себе подобных… Слушай, я пойду прилягу, что-то мне совсем нехорошо. А ты можешь побродить, здесь внутри безопасно. Только не открывай гермодвери.

— Хорошо, отдыхай, Рамон. Утром увидимся.

— Спокойной ночи.

Мой друг тяжело поднялся и ушёл, а я решила прогуляться по коридорам. Под самой крышей петляющего перехода темнели прямоугольники небольших смотровых окошек. Снаружи царила кромешная тьма – лишь по крыше стального туннеля иногда пробегал то ли ветерок, несущий ворохи песка, то ли чьи-то быстрые когтистые лапы…

Выбравшись из очередного коридора под свод гигантского купола, я встала, как вкопанная. Я не верила своим глазам, я стояла и тёрла их ладонями – передо мной развернулась огромная оранжерея, искрящаяся зеленью. Под самым сводом на многометровой высоте раскинулись верхушки высоких пальм; по сторонам от выложенной каменными плитами дорожки распушились диковинные бирюзовые кусты; густые пучки салатовой травы торчали из коричневой земли. Буйство красок даже сейчас, ночью, в тусклом свете галогенных ламп, ослепило меня после однотонных серо-чёрно-коричневых с вкраплениями красного пейзажей.

Стоя на каменной тропинке, извилисто уходящей куда-то в заросли, я разглядывала этот сад. Воздух здесь был другим – густым, влажным, сладковато-приторным, как в теплице с гниющими тропическими фруктами. Он не освежал, а обволакивал, навязывая свою, пусть и искусственную, жизненность.

Под зеркальным стеклом посреди безжизненных пустошей бушевала тихая, бесплодная зелень. Ни пения птиц, ни жужжания насекомых – лишь гул вентиляции и шелест листьев. А снаружи, по поверхности купола на фоне чёрного ночного неба ползали полдюжины гигантских силуэтов, постукивая по стеклу мощными шипастыми лапами. Крепкое многоногое тело добрых полутора метров в длину обрамляли четыре острых крыла, что придавало чёрным силуэтам сходство со стрекозами. Фасеточные глаза зловеще зыркали прямо на меня – словно они видели меня сквозь зеркальное стекло. Словно они сканировали, вычисляли слабое место в этой стеклянной скорлупе, за которой бьётся чужое, непонятное им сердце.