Страница 3 из 10
Впрочем, схема Обмана и его роль в истории была предельно понятна, стоило уйти от теоретических изысканий к историческим примерам. И Витя уходил к ним всю жизнь, и оттого сложно было сказать, любит он больше науку или поэзию. Он читал народные притчи, рассказывающие о счастливчиках, преодолевших свою смерть, и писал стихи о солдатах, сумевших благодаря решению отправиться на войну пережить Феномен Фортуны. До недавнего времени Обман совершался единственным способом – путем выбора, сделанного на основе банального предсказания некого эзотерика. Гадали на костях животных, кофейной гуще, картах, руках и глазах, трактовали по снам и полету птиц, и любая форма гадания подходила, если экстрасенс действительно был сведущ в вопросах судьбы и предсказаниях. Разумеется, шарлатанов находилось куда как больше. Неоспоримый дар был редкостью, и предсказатель быстро обретал славу, к нему собирались очереди, а его работа ценилась дорого. Возможность Обмана смерти была привилегией правителей, обеспеченных и влиятельных людей. Простому человеку такой шанс выпадал редко, был скорее случайностью – встретить ведьму в своей деревне или на ярмарке, и чтобы та согласилась рассказать твою судьбу. Витя утверждал, что каждый человек имеет возможность преодолеть смерть. Целое философское учение строилось на этой идее. Сам же Витя уверял, что по теории вероятности можно рассчитать случайные события на пару лет вперед, а при полном анализе биографии, характера, патологий и астрологических прогнозов – и на всю жизнь. Коля понимал его речи по-своему и по-свойски упрощал, говоря: «Не пойдешь купаться, не утонешь». Но Витя вновь сомневался и спорил сам с собой – поэт с ученым – и говорил, что иной раз лучше утонуть.
– Да как так «лучше»-то? – возмущался любой, кому Витя рассказывал свои наблюдения.
– Желающих потрясений покой душит, – отвечал в своей обыкновенной манере Витя.
По авторской витиной теории и по наблюдениям все тех же бабок-гадалок из окраинных сельских домов, пережив Феномен Фортуны, человек получал психические расстройства разных форм и масштабов, сродни посттравматическому синдрому. После второго Обмана смерти количество фобий и психозов увеличивалось, после третьего – депрессия достигала той фазы, когда человек добровольно сводил счеты с жизнью. Причину этого Витя, в отличие от суеверных бабушек, заверявших, что судьба все равно свое возьмет, видел в банальном стрессе от потери некоего значимого для человека жизненного компонента. Так урожденного горца матери увозили в равнину после предсказания, в котором сын умирал в ущелье горы. И тот горец потом страдал, потому что вся его природа звала обратно. Так жены оставляли мужей после гадальных вечеров, узнав у зеркал, что принесут в семью смерть. И мужья их страдали, как и сами жены. Подтверждением слов Вити служили примеры, когда люди жили счастливо и беспечно после Обмана. Но таковые были скорее исключением. Обычно платой за продолжение жизни была жертва, о которой вспоминалось с тоской. И, несмотря на печальный вид, каждый называл преодолевшего смерть баловнем судьбы. Фартовым.
Так и Николаю повезло не по его воле. Коля вырос, и взрослый Николай столкнулся со сложными решениями, которые нужно было принимать в установленные сроки. В ту пору Коля ходил влюбленный в Наталью, девочку с двумя толстыми светлыми косами. Наталья свои косы любила, сидела во дворе школы и переплетала их всю перемену, иной раз, опаздывая на урок, потому что волосы у нее были длинные, до самых колен, а перемены были короткими – пять или десять минут. Николай видел, как эти косы растут и как растет сама Наталья, и если пять лет назад он мог позволить себе аккуратно и застенчиво дернуть косичку, то сейчас, в пятнадцать лет, такой поступок казался ему странным и крайне немужественным. А перед Натальей хотелось выглядеть очень мужественно. Потом они гуляли по вечерам, и Коля провожал ее до дверей квартиры, а сам, бесконечно счастливый, потом бежал по ступенькам с девятого этажа. И называл он ее только Натальей, и никак иначе, потому что простецкое Наташа ей просто не шло.
У Николая не было ни робости, ни витиной целеустремленности, как не было и выдающихся талантов. Коля любил возиться с техникой, и у него получалось чинить, собирать и конструировать, а все побочные навыки были для него наживными. Он исправно делал то, что от него требовалось, и почти никогда не приносил никому разочарований. И то, что на первый взгляд казалось мягкостью, вновь оказывалось смирением, диктующим поступки Николая. Возможно, качество это было врожденным, но также возможно, что оно было приобретено Николаем в результате событий самых странных и фантастических, которые он по своей привычке не вознес, а пережил с простотой и легкостью. И ошарашенный Витя шутил, что если Коле поручить миссию по спасению мира, тот сведет все возвышенное и героическое в ней к бытовому. Так и было в день, когда Николай впервые «обманул смерть». Старуха, живущая в конце улицы у глухой кирпичной стены, нагадала Николаю столкновение со скорой смертью или разлуку с девушкой с двумя светлыми косами. Старуха встретила его на рынке у школы. Старуха нагадала Николаю, «обманувшему смерть», дочь, и Николай полюбил свою дочь, еще не рожденную и далекую, едва только вышел за порог своего дома с вещмешком. Старуха нагадала Николаю вторую смерть не на Земле или гибель любимой дочери, и обещание трагедии повисло над Николаем и протянулось через всю жизнь. Долгие годы Николай думал, почему он тогда послушал пожилую женщину, которую видел впервые, и почему одни ее слепые белесые глаза произвели на него достаточное впечатление, чтобы уехать и оставить Наталью, чтобы мытарствовать по чужим съемным квартирам и рабочим общежитиям, чтобы жениться на Тате. Но в день, когда родилась Зоя, он получил ответы на многие вопросы, долгожданную причину все это пережить и абсолютную веру в готовность пожертвовать столько раз, сколько потребуется.
Миф о Преодолении.
Высокий Эпос, всесильный Эпос, кому ты матерь свою оставил? Какому князю отдал державу, чтобы пуститься за море в битву? Что ждал ты, Эпос, живя во славе царя-героя, в любви жеманниц: того ль, что сыщешь себе невесту и будет род твой вовеки править? О смелый Эпос, всесильный Эпос, как скажет матерь твоя Фортуна, что мог сражен быть ты раз как восемь, и на девятый сражен навечно? Но лишь в миру ты погибнешь сразу, едва увидишь малютку-сына. Так что потребно тебе, о, Эпос: героем сгинуть или на царстве?
Но Эпос был во доспехе славном, взирая гордо на парус в небе. Героем сгинуть ему не страшно, и мать его не неволит в доме. Там, на дороге к победам, к славе, в порту, где войско сливалось с войском, он встретил деву – царевну, в жертву даренную богу всех океанов. И встал один он впротиву воинам, идущим в земли врага с мечами. Войне мешала случиться то, что живет в миру средь людей царевна. И Эпос смотрит, как та ступает на жертвенный камень смиренно, гордо. Вступившись за деву, бесстрашный Эпос такой от нее приговор получает: «Я только трава. Народившись во поле, не мне сокрушаться, что стану я почвой, когда вокруг и цветы, и деревья, и травы земле процветания. Ступай на войну, за верность и храбрость, тебе возвращу я все то, что утратил. Травинка с земли вовеки не спросит. Иди, верный Эпос». И Эпос могучий, пылавший во гневе, смирился и сам же по воле царевны ее провожал до алтарного камня. И дева его обернулась лебедкой с венцом золотым и крылом, как полнеба. Взлетев, паруса раздула армаде и за утес, торопясь, упорхнула. Дошли корабли до вражеских царствий, и там шла война на долгие годы. И Эпос уже восемь раз, как не умер, хотя сама Смерть за ним приходила. И в битве последней, и в битве ужасной, сражен был наш Эпос могучим колоссом. И вмиг пожалел лишь о том, что не смог он потомства оставить, наследника землям, и матери внука.
Но солнечный луч на море мерцает, и в небе парит над битвой лебедка! Лебедка в венце обернулась царевной, несущей в шелках дитя, как награду. Его в небесах она доносила, и им разродилась, спустя эти годы. О, Эпос, смотри же, на первенца-сына, чьи пелена ты испачкал во крови. Так дай ему имя царевича день как и после годами царя для народа. И Эпос глядит на рожденного в небе и имя ему отдает вместе с жизнью. И встав на колено, предсмертно хрипит он, тот Эпос могучий, Смерть обманувший, последнее слово и имя для сына, и нам завещание: «Стих».