Герои и Злодеи

2.

— Инфанта прошлым вечером была прекрасна, не так ли? — раздался голос Принца над ухом Музыканта, и тот, вздрогнув, оторвался от созерцания садовника, подстригавшего низенькие кусты.

Принц улыбался своей привычной, знающей все улыбкой, и Музыканту стало не по себе. Нет, конечно, Принц не мог знать.

Конечно.

— Инфанта всегда прекрасна, Ваше Высочество, — улыбнулся Музыкант, в тайне надеясь, чтобы Принц не заметил его нервозности.

Сегодня был важный день.

Принц рассмеялся.

— Обожаю эти горы лести, даже если они обращены не на меня.

— Мне обратить их на вас? — немного успокоившись, ответил Музыкант, все так же приоткрывая губы в улыбке.

Фамильярничать с Принцем было обычным делом. Все-таки они были друзьями.

Музыкант надеялся на это, по крайней мере. Покровительство Принца дорогого стоило.

— Сегодня попытайтесь засыпать лестью нашего будущего Короля, — посоветовал Принц и отвернулся от окна, устремив взгляд на происходящее в его покоях.

Впрочем, там толком ничего не происходило. Ничего не двигалось, если быть точнее. На полу, обняв свой снятый камзол, лежал Шевалье, на кушетке, свесив вниз ноги и руки, похрапывал Маркиз. Где-то спрятался Граф, утащив с собой оставшиеся после бурного вечера бутылки вина. Все остальные разошлись еще ночью.

А сейчас было раннее утро, и Музыкант чувствовал себя замечательно. Если не считать волнения перед сегодняшним днем, конечно же.

Принц громко захлопал в ладоши и провозгласил:

— Господа! Советую вам проснуться. Сегодня коронация Короля и, пропустив ее, вы рискуете никогда не вкусить королевской милости.

Маркиз перестал храпеть и вскинулся, в удивлении озираясь по сторонам. Шевалье даже не дернулся, все так же сжимая пальцами золотое шитье своего камзола.

Музыкант издал смешок, который тут же подхватил Принц. У того, похоже, было отличное настроение. Хотя своего брата, будущего Короля, он страшно не любил и наверняка планировал совершить на коронации какую-нибудь утонченную пакость.

Могли ли они, увлеченные подготовкой к грандиозному празднику, знать, что где-то в подвалах дворца Дознаватель уже несколько часов как раскрыл роковую тайну? Нет, не могли. Не могли они знать, что Инфанта, будущая жена будущего Короля, давно отдана сердцем и телом другому.

Разве что, один из них знал. Один из них, стоило начаться гуляниям, был схвачен стражей и заперт в казематах. Его скрипка была разбита, как и его лицо.

А спустя месяц Музыканту было суждено стать Монахом.

3.

— Эй, красавчик, ты опять смурной.

Тюремщик хмуро взглянул на Пленницу и вернулся к заполнению отчета, щурясь при неярком свете свечи.

— Видала я твою сеструху недавно.

Рука, аккуратно держащая перо, дрогнула на мгновение, но тут же выправилась и продолжила свои движения.

— Жаль, что теперь нам запрещено отрезать вам языки, — прошипел Тюремщик, нервно напрягая челюсть. Пленница рассмеялась.

— А вас все так же секут за проступки. Давно розог по заднице не получал, а, Тюремщик?

Мужчина попытался не обращать внимания на бессвязный бред Пленницы, но выходило с трудом. Он устал. Совсем не так он представлял эту работу. Затхлость подземелий делала его сонным и раздражительным. Писать отчеты он ненавидел. Он совсем ничего не любил в этой службе, кроме своих сослуживцев.

— Она по тебе не скучает.

— Еще бы она скучала, — хмыкнул Тюремщик. — Посмотрим, как она запоет, когда окажется за решеткой.

Пленница прижалась к прутьям, надула губы.

— Ты такой скучный.

— Знаешь, кто у нас интересный?

— Кто же?

— Палач. Тот еще душа компании.

Пленница витиевато выругалась и скрылась в темноте камеры. Тюремщик вздохнул. Ему нужно выпросить отпуск или что-то вроде того. Может быть, попросить перевести в другое место. Он будет скучать по Палачу с его хмурым обаянием, но дальше так продолжаться не может.

Тюремщик знал каждого преступника в Королевстве. В его темницах побывали все, кроме хитрой изворотливой Шарлатанки, избегавшей наказания снова и снова.

Это было почти личным делом. Поймать ее. Но, сидя в подземельях, Тюремщик не мог сделать этого.

Ему предстояло стать кем-то другим.

4.

Приор смотрел так, будто заглядывал в душу. Его старческие глаза цепко замечали сомнения и страхи. Монах весь полнился ими.

— Может быть, капуста? — тихо спросил Приор. — Или козочки. Брат мой, я не вправе заставлять тебя, но для твоего же блага будет лучше найти посильную тебе работу.

Монах поджал губы. Он знал, что за непослушание его могут выгнать из монастыря, и тогда у него совсем ничего не останется.

Он так скучал по своей скрипке.

— Хор, — сказал он. — Я бы хотел организовать хор при монастыре.

— О, это прекрасная идея, — Приор улыбнулся своими сухими губами. — Тебе стоит сказать об этом братии после вечерней молитвы.

Дни в монастыре застыли в янтаре. Если хоть что-то в их сумасшедшем королевстве и имело развитие, то только не монашеская жизнь. Она повторялась день ото дня, а все чудеса находили отображение только в хрониках. Последним настоящим чудом, случившимся в монастыре, был приплод в пять козлят у их любимой козочки.

Монах не любил эту жизнь. Она была не его. Выходя от Приора, он понимал, что даже церковный хор не будет в силах вернуть ему то, что он потерял.

По утрам он прятал под прохудившийся матрас медальон с ликом своей возлюбленной. Он знал, что она стала Монахиней, разделив его судьбу. Он также знал, что их любовь не была сиюминутным порывом: они были знакомы с детства. Но судьба так рассудила. Приор говорил ему каждый день, что смирение — лучшая из добродетелей. И что они все живут так, как уготовил им Творец.

Монах знать не желал этого Творца, но со временем, проведя в монастыре многие десятилетия, начал понимать его замыслы.

Видимо, так случается со всеми Монахами. Видимо, так случилось и с Приором тоже — он-то, кажется, был в монастыре с самого сотворения мира. У него точно было достаточно времени для того, чтобы поразмышлять над смыслом жизни.

К концу третьего столетия их маленький хор отточил до идеала пятую песню. Это было достаточно продуктивно. В масштабах вечности.

5.

Юноша, приставленный охранять Башню летописцев, создавал впечатление заносчивого сынка мелкопоместного дворянина. Хронист оплакал свою давно ушедшую молодость и сказал ему:

— Я здесь надолго не задержусь, парень.

Часовой пожал плечами.

— Как и я. Мне сказали, это путь в офицеры.

Хронист нервно хохотнул и страдальчески оглядел книги, которые ему предстояло переписать в связи с новой политикой Короля.

— Ну, что ж, удачи, — сказал он, заранее зная, что ни Часовому никогда не стать офицером, ни ему самому не вернуться в то время, когда он был Музыкантом.

Потому что ничего не меняется, пока того не захочет Творец.