Страница 26 из 40
А мне не хотелось. Да и не было на небе звёзд, затянуто оно было слепой серью, и не было конца этому плотному серому одеялу, даже замёрзшее солнце, устав светить холодным светом ушло, не обещая, вернётся ли ещё когда-нибудь.
Я верил, что вернётся. Пройдя будущую дорожку, я, срезая угол, прошёл через футбольную площадку. Ещё вчера здесь пинали мяч мускулистые старшекурсники с разных факультетов, сегодня на поле было уже грязно, да и все игроки сейчас сидели на лекциях и делали отчаянные попытки доказать преподавателям, что в их студенческих головах помимо футбола есть ещё много чего интересного.
А в моей голове сейчас жила одна неуёмная мысль: Поскорей бы разделаться, наконец, с надоевшими газетами! Всё-таки это ужасно, когда неожиданно, как снег на голову, сваливается какая-то работа. Сидел бы сейчас на паре и с Леной Луговой переписывался, не боясь, что Угрюмцева заметит.
А ещё плохо было то, что вниз в типографию я всегда шёл налегке с пустой коробкой, а возвращался обратно нагруженный как верблюд в караване. Что сказать, удобнее некуда. Но, стараясь быть оптимистом, я всегда убеждал себя, что типография вообще могла быть дальше на несколько вёрст, и тогда мне бы пришлось совсем несладко, как отставшему от каравана верблюду. Но, успокаиваясь, я снова начинал быть пессимистом, а дождик капал и капал, не задумываясь: "Зачем?"
Укрывшись, наконец, от дождя в корпусе, я облегчённо вздохнул. Доставать студенческий мне было лень, и я улыбнулся охраннику как старому приятелю, с которым ещё вчера распивал самогон на той же футбольной площадке, и попытался незаметно проскочить мимо. Но номер не прошёл, коробка выдавала меня с головой, и пришлось лезть в карман за студенческим. Получив разрешение пройти, я быстро миновал вахту и завернул в коридор. Тусклые лампы здесь горели через одну, а единственное окно было беспросветно забито фанерой. По привычке я нашёл выключатель, посмотрел, как весело зажглись остальные лампы, прогоняя прочь клочья залетевшего с улицы мрака, улыбнулся неизвестно кому и спустился в цокольный этаж.
Здесь было ещё неприветливей. И свет трусливо сочился неизвестно откуда: лампочки попрятались по углам, и каждая испуганно изучала меня близоруким глазом. А иные безжизненно глядели из тёмных углов, и тут я не мог найти выключатель, чтоб их воскресить. Смирившись с полумраком, я нашёл знакомую до боли дверь типографии и распахнул её.
Чтоб в мои глаза ударило слепое солнце, с трудом пробившееся сквозь серое одеяло неба и заглянувшее на несколько мгновений в подвальные окна.
-Здравствуйте, - сказал я как можно вежливее, - я пришёл за остатками "Студенческой правды". Можно забирать?
У каждого человека свой дождь. В душе, в мыслях, а кому-то хватает и того, который порой целыми днями стучит в окна, приглашая на прогулку. Но люди не хотят общаться с дождём, отменяют намеченные на выходные шашлыки за Городом и, добравшись до дома, сушат зонты у холодных батарей. Вы не понимаете, люди! Дождь одинок, вот и хочет поговорить с вами. Правда, на своём языке, вашего он так и не может выучить. Я иногда слушаю и понимаю, а иногда дождь понимает меня, и мы ждём новой встречи и нового общения, чтобы, наконец, понять друг друга одновременно. Человек не очень-то любит дождь, я знаю, ему лучше сидеть в переходе и нос оттуда не высовывать, но какая собака может бросить своего хозяина! И мы мокнем, глядя на шумный перекрёсток, в эти минуты превратившийся в перекрёсток Дождя. И мы мокнем,
А люди раскрыли зонты и не боятся дождя, укрывшись под разноцветными крышами. Нам не страшен серый дождь... А впрочем, зачем его бояться? Ведь у каждого человека он свой... А может быть, каждый просто считает один на всех дождь своим?...
Когда я подходил к крыльцу родного корпуса, меня догнала Настя Безуглова. Недавно покрашенные в рыжий цвет волосы очень шли к её зеленоватым глазам, в которых каждый мог без труда обнаружить хитринку. Я удивился, потому что считал, что Настя давным-давно на паре.
-Привет, - проговорил я, поняв, что наконец-то стою на настоящем асфальте, и с завистью поглядев на красный зонт девушки. Коробка была нетяжёлой, и опоздавшие родиться вчера газеты с нетерпением ждали встречи со своими подругами. - Я и не думал, что Угрюмцеву все прогуливают коллективно.
Настя рассмеялась.
-И вовсе не коллективно. Просто у меня уважительная причина, я спала.
Я поставил коробку на первую ступеньку корпуса и тоже от души расхохотался.
-Очень уважительная причина, понимаю. Может, зонтиком поделишься? А то мои бедные газеты совсем промокнут.
Настя небрежно скользнула взглядом по коробке и махнула рукой.
-Они всё равно мокрые, их уже не спасти. Как там поживает ваш Стендаль?
Такого поворота разговора я не ожидал. С чего бы это Настю заинтересовал шеф? Он ей не брат, не сват - никто.
-Как? Не кашляет пока, - пожал плечами я, - а ты что, с ним знакома? Я думал раньше, что ты и в глаза-то его не видела.
-Как же не видела? - немного обиженно посмотрела на меня Настя, - Он такой... молодой... Сколько ему? Двадцать четыре? Или ты не в курсе?
-Ему тридцать шесть, - недовольно пробормотал я, начиная понимать, куда Настя клонит, - что, собираешься вскружить ему голову? Поверь, ты не в его вкусе.
-О чём ты? - попыталась притвориться дурочкой Безуглова, думая, что меня так уж просто провести, - Я просто спросила, потому что интересуюсь, кто вообще в универе работает. А что, вдруг захочу заметку в газету написать?
Я только лишь усмехнулся. Если бы Настя сама написала хоть пять мало-мальски связанных предложений, пусть даже с десятью ошибками в каждом слове, как обычно, глядишь, тут же случился бы конец света. Однако Безуглова шутить не собиралась, она уничтожающим взглядом посмотрела на меня, поднявшись для солидности по ступенькам. Мало радости стоять под неумолкающим дождём, пусть даже ты под зонтиком. Мне же радости досталось ещё меньше, и я, по привычке легко подхватив коробку (когда там мало газет, одно удовольствие её тащить), тоже поспешил наверх. Здесь было относительно сухо: под козырьком, и чуть поодаль у самой двери курили, переговаривались, гоготали. Российская футбольная команда накануне опять проиграла, так что гоготать было над кем.