Страница 80 из 158
Мать пнули под зад.
Следующий пинок достал ее в дых, там, где лежала Манька, давно не существующая на этом промежутке времени. Время было другое… Манька успела заметить собранные в углу чемоданы. Баба Яга перебирала вещи, откладывая в сторону одно за другим.
— Смотри, Мишутка, ну что за дрянь! — с презрением цедила она сквозь зубы. — Воровка…
— Ягуша, да пусть… Жалко, но наживем… — оправдывался отец.
— Михаил, ты с ума сошел? Мы не можем разбрасываться деньгами, у нас так много спланировано… Ты о ком думаешь? О ней? — Баба Яга ткнула в мать пальцем. — Она опозорила и тебя, и меня, и всех нас…
— За что?! Вы зачем… — простонала мать, придя в себя, и сразу же согнувшись. Дыхание у нее перехватило, из глаз брызнули слезы. — Что я в… — еще один удар в голову заставил ее замолчать, — ударил отец.
И все как по команде переменились в лице и поведении. Запричитали, заохали, начали просить прощение, объяснять, что они ни в чем не виноваты. Потом замолчали, облив мать водой из ведра. Мать пришла в себя. Теперь они не боялись быть тем, чем они были. Отец был с ним, и так же издевался над матерью, когда ему приказывали, позволяя положить себя рядом с нею, и делал это с удовольствием.
— Малина, мы тебе одолжение делаем! Миха нас просил освободить его от тебя! Ты можешь же побыть человеком. Скольким людям от тебя зло! Посчитай, нас больше. Миха, ну-ка, скажи ей: я тебя никогда не любил! Отец повторил слово в слово.
Он был другим — чужим.…
Одна из женщин поставила матери укол и убрала чемоданчик с медикаментами и использованными шприцами. Упыреев сел напротив нее и помахал рукой, потом потрепал мать по лицу. Мать не реагировала, словно не могла пошевелиться. Упыреев кивнул головой, подзывая группу людей из пяти человек, и те встали рядом, обступив ее со всех сторон. Все пятеро закружились вокруг матери.
Манька не могла разобрать, что они хотят: говорили одновременно, разрывая фразы на слове, заученно — словно готовились к обряду давно, слова твердили, как заклинания, а когда доходили до места, где фраза была сказана не полностью, продолжали ее с того, на чем остановились. Говорили на распев, уговаривая, доказывая, рассуждая, с неприязнью и озлобленно — со спины, в ухо, в глаза, с одного боку и с другого, каждый раз по-другому на новом месте.
Господи, зачем это все, кто это придумал?
Яд не позволял услышать их сразу, они как бы отстояли по времени, но не позади, а впереди, голоса расплылись, люди перестали существовать, а вместе с ними пространство.
Манька плыла в тяжелой, свинцово черной массе, опускаясь на дно. Все попытки вырваться на поверхность лишь затягивали глубже. Она была и там, и там, и рядом, но из среды себя самой. Как-то сразу пришло на ум, что пару раз она уже не дышала во сне точно так же, вдруг понимая, что нет воздуха, и отчаянно пыталась проснуться. А, проснувшись, долго не могла надышаться.
Ночной кошмар на деле оказался гораздо худшей реальностью. Все ее попытки проснуться оказались тщетными. Меня нет? Нет?! — Манька тряслась от страха, сбиваясь в мыслях. Она смотрела туда, туда и туда, но света не было и в помине. Она не могла вздохнуть, словно попала в вакуум. Отчаянно пыталась набрать в грудь воздуха, но легкие оставались пустыми. Светонепроницаемая пелена давила на глаза снаружи и изнутри. Два пространства — то, которое ее окружало и ее собственное, схлестнулись, вгрызались друг в друга, выдавливая ее в небытие. Она едва чувствовала присутствие боли, но не в себе, а над головой, с боков и впереди, будто нацеленные на нее иглы. И сама она перестала существовать — ее «я» отзывалось сразу из нескольких мест, не имея голоса, не имея осознания своего «я»
Подлый Дьявол шутя и со смехом открыл ей врата Бездны, заманив в ловушку?
Ну, насильно мил не будешь! Что ж, от мертвой от нее больше пользы...
Не такой она представляла Бездну, но могла бы сообразить, что дышать в ней будет нечем. Манька чувствовала, как вздуваются вены и закипает кровь — сжатые легкие взорвались. Глаза ослепли, словно изнутри на глазное яблоко надавили пальцем, выталкивая наружу. Она попрощалась со всем, что ей было дорого и перестала сопротивляться, мысли исчезли — оказывается, им тоже нужен был воздух... Прошла минута, другая... Время тянулось тягуче.
Но она оставалась живой.
— Господи! Спаси меня! — завопила Манька всем своим существом. — Отойди, костлявая!
Черт, как жить-то хотелось! А ужас отвечал — умри!
«Я плюю!» — подумала она, собравшись с силами — мысль не вышла и не вошла, отозвавшись легким всхлипыванием. «Возьмите деньги, вот!» — она представила пачку денег, протягивая в пустоту. Но пачка повисла, никем не востребованная, чуть левее. «Что ты хочешь?!» — в ответ молчание. Ужас не отзывался.
Бросать щепки в мутную воду, когда телесные муки переходили в духовные мучения, скрывая железо от взгляда, которое переставало снашиваться, намертво прикипая к телу, будто родная кожа, — учил ее Дьявол, когда внезапно ему начинало казаться, что Манька оглохла, забитая радиоволнами. Стоило ухватить за одну радиоволну, пробивая брешь, как другие тут же обнаруживали себя другие. И чувства снова становились железом. Но за то время, пока она предавалась мученичеству, железо успевало разъесть мясо на костях, так что и живая вода сомневалась, стоит ли лечить больную плоть, если пациент скорее мертв, чем жив.