Страница 53 из 158
Пальцы чувствовали обыкновенную кожу, а глаза зрели шерстку.
Ничего подобного ей делать не приходилось, но само действие показалось ей странно знакомым. Руки будто сами сцепились вокруг его шеи, колено уперлось в позвоночник.
Черт кряхтел, но терпел…
— Если бы чем-то натянуть… — расстроено предложила черт, когда понял, что силенок ей не хватает. — А ты веревочку возьми! — предложил он, протянув тонкую бечевку.
Бечевка тоже показалась знакомой… Манька сложила ее в два ряда и, накинув на шею черту, изо всех сил потянула на себя. Черт стал задыхаться, лицо у него вздулось, покраснело, глаза закатились, стали пустыми, зрачки расширились.
Манька испугалась.
— Тебе не больно?! — участливо поинтересовалась она, испугавшись, что черт задохнется.
— Ха-ха-ха! — мужским, странно знакомым голосом рассмеялся черт. — Я убиваю бомжу! В голове не укладывается! Но если для того, чтобы стать твоим мужем, надо убить… — да хоть сотню! Млять, эти мудаки и нищеброды нарожают, а государство воспитывай… — Манька снова оказался на месте черта, а черт-мужик сидел на ней и тянул за веревку, а она пыталась выбраться из-под него.
Манька вздрогнула, затрясшись всем телом. Пена шла у нее изо рта, лицо побагровело, она содрогалась, чувствуя на спине тяжесть. Боль вонзилась в сердце и в тело. Сознание стало уплывать, и не то черт лежал под ней, не то она под ним. И сразу почувствовала, как врезается в шею тонкая удавка, как колено упирается в позвонок, как тяжелое тело придавило внутренность чрева, как пуста ее затуманенная тяжелая голова от всяких мыслей.
— Зацени! С характером… Долго так держать? Ну понял, понял… Клянусь любить жену свою и в горе, и в радости, в болезни и здравии, в богатстве и бедности… Душу свою положу жене своей, и получу душу разумную… Аминь!
«Это меня! Меня!..»
Ее отпустили. Она попыталась встать, но тело ее не слушалось. Натиск смешанных чувств из обиды, тоски, безысходности и стыда разорвал ей грудь.
Манька отбросила удавку, откатившись от черта. Испугалась. Но это ей не помогло, она снова лежала под чертом, который был тяжелым и отпускать ее не собирался.
— Дьявол! — завопила она, внезапно осознавая, что вот-вот станет калекой. Отчаянно хотелось умереть: от стыда, от бессилия, от безнадежности… — Ой, больно!
Голос прикатил и постоял рядом легким кхе-кхе-кхе.
— С удивлением начинаю понимать: мало тебя таскали за волосы! — голос Дьявола был счастливым. — Здравствуй, Маня, с чем пожаловала? — голос раздвоился, как черт, и тот, который ответил на собственное приветствие, был один в один ее собственным: — Да вот, меня тут не рассмотрели, оплевали, и я, как человек, глубоко не безразличный к мнению мудрой нечисти, решила обречь себя на большую муку!
Дьявол засмеялся.
— О, если б я позволил убивать себя проживающим и проедающим меня, посчитавшим меня неугодным! — теперь голос его стал серьезней и свой. — Это можно. Борзеевич не обрадуется, но представляю, сколькие поймут меня! И похвалят!
Манька покраснела.
— Что делать-то?! — обижено вскрикнула она, скорее, мысленно, чем вслух. Она ползла и тащила на спине тяжесть, пытаясь повернуться и ухватить ее, но нематериальный черт был сильнее. Он молчал, не издавая никаких звуков, кроме тех, которые уже произнес, пока она была частью его, сначала на его спине, потом под ним.
— Маня, подумай, на тебе едут, а ум где-то в другом месте. С кем разговаривают?
— С вампиром! — уверенно ответила она. — Только мне от этого не легче!
— Радуйся, что подняла. Это Бог на тебе сидит! — попенял Дьявол. — А Боги не разговаривают с теми, кто их недостоин. Благодетельница с вампиром… То, чем он чаще бывает. Царь на ослице едет. Что еще делают вампиры?
Манька перестала дергаться.
— Пальмовые ветви постилают?
— Если уж Боги устроили себя в земле, физическое сопротивление бесполезно. То же самое, что истыкать копьем ветряную мельницу. Жди, пока сама земля не решит, нужны ли ей такие Боги…