Страница 45 из 158
— Ключ к Богам, которые гуляют в твоей земле, как ветер, рассказывая о себе ложь, лежит здесь. Возьми его и приложи к замку.
— А как я возьму?
— Это просто! Берешь человека в одной земле, ставишь на другую сторону, и смотришь, обо что он споткнется. Вампир мертв, но горсть его земли не меньше твоей. Она хранит его боль и твою дрему, а твоя земля твою боль и его дрему. Поэтому человек может легко разобраться с врагами земли или создать демона. Когда нет души, бейся за всю землю — и за свою, и за брата твоего. Будет время, она принесет плоды. С двумя землями ты будешь не человеком, а богом! Ты у земли одна — вампир мертв. Покайся и покажи земле, что сделали с ней Боги, которые похваляются собой.
Манька отбивалась, но ни один ее ответный удар не достиг цели. Она билась с пустотой, которая метелила ее почем зря. Некоторые удары были настолько сильными, что голова ее сотрясалась. Бежать было бессмысленно и некуда, черные скалы и камни не имели укрытий, и твари, вызванные к жизни, перемещались вместе с ней, как будто она несла их на себе. В прочем, так оно и было. Она уже не сопротивлялась, взирая обреченно на них и на саму себя. Так, по крайней мере, она оставалась на месте, а твари земли двигались, но необычно, оказываясь порой наполовину в земле, или в воздухе, но ступая уверенно.
— Как? Каюсь, Господи, каюсь! А нельзя убрать вампира? — жалобно попросила Манька. — У него все равно дерева нет… Помоги! Он у меня всю башку изгадил...
Дьявол засобирался. Манька это почувствовала по интонации его голоса и по торопливости.
— Я могу обидеть вампира, — с отчуждением проговорил он, будто она у него попросила взаймы, а он любезно отказывал. — Вампир — моя надежда на новые просторы, у нас с ним договорные отношения, скрепленные кровью. Когда он чиркнет по Бездне, прах и некоторые проценты мне достанутся, — напомнил он. — В сущности, я завершу начатое — мои струпья сгорят, теперь уже навсегда, но, по-моему, справедливо возблагодарить идущего на смерть. Это, Манька, моя дань самому себе умирающему. Если ты жить собралась, мне молиться — пустое занятие. Я могу поднять человека, но не в ущерб себе. Молись земле, которая гонит тебя и принимает, прими на себя грех. Пей мерзость и кажи ей руки. И пусть она решит, сколько крови на них. После скажешь спасибо…
Последние слова Дьявола пришли издалека.
Манька злилась, что не может видеть его как обычно. Она достаточно хорошо изучила его повадки и могла бы по виду определить, что сделать, чтобы мерзость ушла. Когда у Дьявола глаза добрые были — готовит пакость! Виноватые — можно расслабиться, время еще есть. Холодные — копай себе могилу. Озаботился — могла бы лучше, но все позади… На мир Дьявол смотрел по-другому: добрыми глазами — любил, озаботился — поможет кому-нибудь, бескорыстием заболел, глаза холодные — быть беде. А так она могла по уши стоять в дерьме и думать все что угодно — но сто ответов будет ямой.
— Замечательно! Без вины виноватая! — она бы развела руками, но руки не поднимались. Не иначе обе были сломаны, или обездвижены медикаментозно. Или связаны. — Я мерзость, мерзость! — повторила она, прислушиваясь к своему чреву. — Все беды от меня одной!
И вдруг в том месте, где она валялась, она снова увидела черта, а сама оказалась чуть в стороне.
И не одного — двух чертей. Теперь перед глазами у нее были две Маньки.
Один черт продолжал шевелить губами, сидя на невидимом стуле, ушедший в себя, глаза его оставались неподвижными. Второй катался по земле с затравленным видом, весь перепуганный, с уздой на голове, с удилами между зубов, облитый помоями и обмазанный какой-то гадостью. Его била дрожь: он таращился по сторонам, и тоже не в себе, словно опоенный зельем. Черти были, скорее, мертвы, чем живы. И как бы она ни старалась, не получалось рассмотреть их лица, чтобы удостовериться, что это она сама. Объемные, но какие-то несуществующие. Ни лиц путем, ни прочих частей тела. В том месте, где должно было быть тело, была тьма, наполненная содержанием, и она опять не понимала, не помнила, не узнавала.
Это ж сколько надо мучить человека, чтобы кровь из него добыть!
Благодаря Борзеевским наставлениям и схемам, которые он приложил к избам, Манька сразу догадывалась, где была ее дрема, а где земля хранила боль, но ее боль и боль вампира смешались в одно кровавое месиво и была почти одинаковой.
— Смотри, кому помогаешь! — одного черта пинали.
— Как от стыда отмоешься, если эту суку пожалеешь?! — второму, поставленному на колени, выговаривали.
— Да-а, убытки от тебя, Маня, ничем не покроешь! — удивлялись испытующие нутро.
Теперь Манька была то одним чертом, то другим. Оба они пили ее и поили, извлекая на свет ужасы, скрытые в земле вампира, изредка из ее земли. Иногда они становились одним чертом, внезапно уплотняясь, иногда один из них таял вместе с прочими тварями — иногда, как привидение —убогий, ненужный и сопливый, а между ними ходил еще один или несколько чертей. Черти снова пришли ей на помощь, открывая тех, кого она не могла увидеть сама, показывая головни.
«Это я — глазами вампира, в его эмоциональном восприятии…» — сообразила Манька, когда заметила черта, который не сомневался, не противился, не сливался с остальными и не становится ею, а подсказала ей его уверенность в правильности всего, что происходит.
Черт сразу перестал мозолить глаза.