Страница 31 из 158
И еще сказал: «Угнетен Ефрем, поражен судом; ибо захотел ходить вслед суетных. И буду как моль для Ефрема и как червь для дома Иудина.
Я разве не моль для тебя, день за днем приучая к труду и помогая избавиться от железа? Или не подкапываем, как черви, фундамент дома Помазанников?
«Пред Ефремом и Вениамином и Манассиею воздвигни силу Твою, и приди спасти нас. Боже! восстанови нас; да воссияет лице Твое, и спасемся!» — это, Манька, молитва, которую каждый день творит Благодетельница, чтобы истыкал тебя Господь перед лицом твоим всеми стрелами, и не стеснялся рубить твою голову, спасая от тебя и возвышая Богоизбранных.
— Что-то как-то раньше я не задумывалась, что молитву можно в Творить, а можно просто… Молиться... Сейчас дошло… Этой вашей хитрой мудрости когда-нибудь наступит конец? — мрачно ужаснулась Манька.
— Но как, Манька, я не мог дать такого Йесю людям, чтобы искусить их самих в себе? Судьбы нет, она предопределена самим человеком. Худшее из возможных грехов я буду вытаскивать на свет. Предопределение — это то, что позволяет мне определить, как сказал тот же умник, «глубину молчания твоего духа!» А судьбы всего мира складываются в судьбу человечества. Где один споткнулся, там многие упадут, если он поводырь слепым, где один поднялся, там встанет еще один. Или не встанет — подняться сложнее. Но что тебе до него, если я и моя земля стали твоими? Попади ты в Рай и наблюдай за моими Судами, первая скажешь: «С ума сошел, убелять лживую тварь? Я хочу жить в земле, не пить кровь, и не поить кровью, а с этой тварью, как мне жить?!»
— Дьявол, разве людям проникнуть малюсеньким своим сознанием в Бытие земли и ее Творца? Люди, всего лишь люди. Разве им понять, что земля для тебя больше, чем ты сам? Абсолют для людей — первый по значимости и положению — первопричина. Его и поставили выше. Сказано: «Дьявол низвергнут Отцом и заключен в землю — он князь, но есть тот, кого он боится». Теперь я понимаю твой страх. Но люди никогда не поймут.
— И что? Разве я не даю то, что они хотят?! Велком в Бездну, я всегда рад услужить, — рассмеялся Дьявол. — Совершенно немыслимы твои обвинения. Я, может, завидую им! Мне точно не дано кануть в Небытие. И да, я не такой смельчак, чтобы повторить их подвиг. Поэтому и восхищаюсь вампирами.
— Ты такой хитрый, тебе палец не клади! — возмутилась Манька. — Но у меня нет в уме горошин старика Борзеевича! А кто людей подзуживал и накрутил им абсолюты? Только не ври мне! Теперь я знаю, чем пахнет ваша макулатура! Просто бессовестные вы все: и ты, и вампиры, и старик Борзеевич, и все, кто охотится за человеком. Все вы ловцы человека, и нет у вас ни жалости, ни сочувствия. Когда человеку, который пашет поле, сеет, детей воспитывает, интересоваться вашими бедами? Он посмотрел, принял, как ему кажется, что добрее, а ты его за это в пекло и в Небытие! Дьявол, вот ты сказал про Ефрема, а я вдруг вспомнила: то его благословляют, как первенца, то отрыгивают, как предателя, то мечут против него проклятия, то снова… обнимает его Господь. А что это за пророк, если сам же признается, что мерзости поразили народ, и тут же обрушивается с проклятиями на народы, которые его народу на эти мерзости указывают? Собака лает — ветер носит. Если человек, он везде человек, а если вампир — в любом месте вампир.
— Правильно, Маня, правильно, ругай меня! Пахари и сеятели многими местами обычаи мои блюдут, и ты поплачь, когда в Аду мимо проходить будешь — утри их безутешную слезу! Но, знаешь ли, и птицы гнезда вьют, и животные норы себе роют. А чем он отличается от них? Ах, мне дали, ах, я принял! На песчинку ветер дует, и та сопротивляется! Неужели шевелить извилинами труднее, чем вспахать поле? А мне не нужны пахари и сеятели, у меня земля родит все, что нужно. Люди кормят себя, как любая тварь, которая думает, чем набить живот, чтобы не умереть с голоду. И человек в этом преуспел. Но человек ли он, если извилины не напрягает? Для чего я дал ему абстрактное мышление?
— Но ведь не могут все перестать пахать поле и стать какими-то особенными, за руку здороваясь с Дьяволом! Человеку детей кормить надо, жену, за престарелыми родителями присмотреть.
— А ты не роди, чтобы тебе было не трудно, может, тогда на планете еще для какой-нибудь твари место останется. Разве я сказал, чтобы он плодился и размножался, как плесень? Для себя человек родит детей, чтобы не умирать в одиночестве. Вампиру — чтобы было что покупать и продавать и кому производить. Возьми любой кризис, когда миллионы остаются без работы и без возможности покупать — вот кровушка-то льется! И не рад человек сам себе, и друг другу уже не рады... Разве я не определил день недели для поиска истины? Тут и за руку поздороваться обязан человек, и подмигнуть: мол, я козу тебе припас для всесожжения!
А что он делает?
В субботу он отправляется на съедение к вампиру — сам! Приобщается к идеалу или бьет поклоны, умоляя пощадить жену, детей и все его имущество. Было б о чем молить! Перед ним чужая жена, чужой ребенок, имущество его давно поделено между вампиром и оборотнем, а все остальное — исковерканная и искореженная земля.
Не таким бы видел человека — был бы о нем иного мнения.
Борзеевич выставил вверх палец, посматривая в сторону востока и запада, сверяясь со своими часами.
Ждали, устроившись перед входом в Храм.
— Как сказал один умный человек, — высказал Борзеевич свое мнение, многозначительно посматривая на Солнце, которое коснулось вершины горы, — который долго наблюдал за жизнью вампиров и всех, кто под ним: «Все суета сует! Бессовестным дается много, и не бессовестные имеют ту же участь. Всему и всем — одно: одна участь праведнику и нечестивому, доброму и злому, чистому и нечистому, приносящему жертву и не приносящему жертвы; как добродетельному, так и грешнику; как клянущемуся, так и боящемуся клятвы. Это-то и худо во всем, что делается под солнцем, что одна участь всем, и сердце сынов человеческих исполнено зла, и безумие в сердце их, в жизни их; а после того они отходят к умершим. Кто находится между живыми, тому есть еще надежда, так как и псу живому лучше, нежели мертвому льву!»