Страница 113 из 158
— Так, Маня, — он вырос прямо перед ней, прервав ее размышления и хитрые планы, держа в руках камни-кристаллы со змеями внутри.
У Маньки невольно все оборвалось внутри. Змеи осатанело бились о стены, прилипая к прозрачной преграде — и было их меньше, чем когда она их оставила, но все равно не перечесть.
Она сглотнула подступивший к горлу ком.
— Не надо избам такое добро, — наставительно произнес Дьявол. — Твои змеи — ты и разбирайся с ними. Знаешь ведь, что это такое. На больничный тот может рассчитывать, кто болезнь перебарывает, а если болезнь принял — значит, не достоин.
Манька кивнула. Молча. Тоскливо. Дьявол сейчас держал в руках, не иначе, зеркала или что-то еще, в которых отражались две матричные памяти — искалеченные и изувеченные, в которых было ее и ближнего прошлое. Значит, мало она провела времени в Аду. Броситься бы к ногам Дьявола, да проситься еще — Твердь мозги вправляла умело!
Манька мысленно завыла, заскрипела зубами, вспоминая все, что ей пришлось пережить, вперившись во врага взглядом. А змеи вдруг стали вылазить из камней, увеличиваясь в размере, поползли прямо к ней и исчезли одна за другой, едва ее коснувшись. Камни-кристаллы в руках Дьявола, чернея, тоже пропали с глаз, и выцвела золотая монета, покрываясь ржавчиной и медной чернью.
Радость сразу улетучилась.
Змеи не просто таяли — боль резанула сердце, накрывая волной почти забытых ею чувств и эмоций. Накатила обида, недовольство, жалость, неуверенность. Вспомнилась сиротская доля, голодное детство, встали перед глазами родители и ужасы, пережитые в Аду... Как отец, покойничек, заманивал ее, чтобы оставить ни с чем, как будто мало ему было, что не знала она материнской любви и ласки рук материнских… И дом у нее не свой, от Дьявола... И беглая каторжница... А рученьки и голосок Благодетельницы, пристроившие ее к Аду?.. А ближний с удавкой?..
Ах, если бы знать! Ведь и она могла бы пиявкой к его шее присосаться, не тратить время на всякую мерзость…
Змеи вернулись голодные.
И злые.
Борзеевич недоумевающее смотрел то на Дьявола, то на вмиг побледневшую и затрясшуюся всем телом Маньку. Расстроенный его голос зазвучал глухо, он что-то говорил, но она уже не слышала. Сглотнула ком в горле, прислушиваясь к себе и потерянно таращась на друзей, которые как будто отдалились и стали чужими, не такими, как только что — согревающие душу и сознание, положенные в сердце, а память, в которой только что рождались светлые образы и ясно представлялся солнечный свет, затянулась ночными сумерками.
Не то, что чужими… — далекими, закрытыми...
Только что были в сердце, и вдруг ушли...
И зачем ей знать, о чем они думают? Их нет! Модель вселенной, в которой ей не было и не будет места. А Сад-Утопия… Кому она там нужна? С чем придет? Обожравшееся и загнивающее общество (сама видела!) не берет к себе кого попало. И гореть ей в Аду, и пить презрение Дьявола, и смотреть на змей издалека и умирать, потому что не вырвала, пока время было... А если ничего не осталось от памяти, как вылечишь землю? Как вырвешь мерзость, если память, вот она… закрылась, и опять даже лица матери вспомнить не получается... И шарит там внутри третье око, шарит, вытаскивая прошлое, а ничего не находит, упираясь в стеночку. Не достать эту стеночку, ой, не достать! Ни матери Малины, ни отца Михи, ни Благодетелей…
Образы сначала стали темными, нечеткими, потом отодвинулись, и вместо них появилось чужое пространство, которое привычно обозначило себя тьмой...
Лица, добытые в Аду, смывало, будто рисунок на берегу волной, каждый раз, когда она пыталась удержать их в памяти. И память снова стала черной, тяжелой, как адские камни.
Было тяжело осознавать, что внутри тебя сидит какая-то тварь, о которой, если не знаешь, не беспокоит, а знаешь — сущее наказание. Манька прислушалась к себе: где-то там, в вышине прозвучало уверенное «Я», но не ее «я», оно было мужским. Прозвучало по-хозяйски, и сразу отозвалось еще несколько таких «Я».
Вот что видел Дьявол, когда смотрел на нее и говорил о мерзости…
Она едва доползла до устроенной неподалеку от жертвенника постели и упала, лишившись последних сил. Борзеевич, очевидно, спал рядом с жертвенником, не оставляя ее ни на минуту. Даже посуду не мыл, складывая ее горкой, после того, как подкреплял ее тело пищей и водой.
Могла ли она предполагать, когда увидела змей, которые вились у ее ног, что злобные твари, которые выгрызали самые дорогие воспоминания — те самые Спасители, соблазнившие землю? Не помянуть Ад добрым словом она не могла. Все мысли ее вращались вокруг одной единственной цели: вернуться обратно в обитель Дьявола и растоптать их головы. Что же она зря теряла время, соблазняясь Утопией, в которую ей никогда не войти?! Могла бы еще хоть десяток тварей растоптать. Ради этого она вытерпела бы любую боль! Но как? Может, Дьявол возьмет ее в Ад еще раз, и она спокойно пройдет по всем дорогам? Вряд ли. Рай и Ад существовал, но в таком далеком измерении, что и в праздники туда не попадешь ни на каком транспорте...
— Дьявол, — тихо позвала Манька, уверенная, что он слышит. — Забери меня к себе!
Голос его пришел прямо в мозг, в то время, когда он сидел неподалеку и беседовал с Борзеевичем, уговаривая его подождать и не тревожиться из-за нее хотя бы сутки, объясняя, что непросто, глотнув свободу и расправив крылья, снова вернуться в карцер — каменный мешок, без единого оконца, в котором жуткие твари, о котором человек узнал.