Страница 111 из 158
«Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем. Как послал Меня живый Отец, и Я живу Отцем, [так] и ядущий Меня жить будет Мною.»
Я же не сказал, когда сказал, придет Сын Человеческий, что именно Я приду — вон, сосед пришел...
«А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской».
Горло перегрызу за стадо свое! Не поверите, мельничный жернов у вас на шее — и сами вы уже утонули. Мысли и мечты ваши берут за душу только вас.
Ни один убийца не радуется, когда на него глаза людям открывают — истина не нова. И врага уже как будто нет, как будто неведомая сила, а не вампир, хорошему человеку в Ночи шепчет на ушко, чтобы днем услышано было с кровли... И так вампир избежал мученичества чудесным велением божьего происхождения, но мученик. Ищут, а значит, прятать надо, защищать всеми своими помыслами. Оправдывать. В долг ссудить и забыть. И внимать, как дитю, который происки готовить не умеет. А иначе, как хорошим стать?
И страшно был напуган народ Дьявольскими кровожадными соблазнами. Все как один встанем! Решимости у народа, хоть отбавляй — и страшно напуган Дьявол, раз не кажет лицо. Значит, победили. Значит на правильном пути.
Только педофилов меньше не становится...
Если собрать трупы умерщвленных родителей и умерщвленных младенцев — поля удобрять можно. Но ведь это где-то там? А мы хорошие?! Ну, в конце концов, не Сына же Человеческого обвинять, если у человека кровлю сносит...
И не стал терпеть Царь Ирод у себя в государстве младенцев-Спасителей, устроив им тотальный геноцид, чтобы народу хоть немного вздохнулось свободней и мозги, свернутые набекрень, на место встали. И вдохнул народ, вернувшись к истокам, города понастроил, жирком оброс, моря освоил, построив на перекрестке государств чудо-порт, каких свет не видывал…
Так думал Борзеевич, Манька не соглашалась: в каждом человеке было и хорошее, и плохое. У кого-то больше, у кого-то меньше. У вампиров быть хорошими получалось лучше других. На лице написано: «хороший». А если дело разбирать, то у всякого дела есть и хорошая сторона, и плохая. Но сейчас, пожалуй, разобралась бы, и поддержала его. Похохотали, оргию устроили, разошлись и забыли… Младенцы… А ты живи с этими всю жизнь и терпи, пока младенцы пьют твою кровь и вгрызаются в плоть.
Поркой вампира не вылечить, но на младенца у кого рука осмелится?
Когда она смотрела на вампиров в земле, милее их, пожалуй, никого не было. Что нашептали, то и видела на кровлях...
Ну хоть видела!
С головой все в порядке. Мозги довольно быстро перелопатили достаточно весомое количество информации и собрали воедино многие высказывания Борзеевича. И сразу расстроилась.
Опять эта проклятая жизнь!
Может, умрешь через минуту другую, стоило ли назад-то?!
— Мы уж не чаяли дождаться, когда бездонный упырь кровушки напьется. На вот, — Борзеевич протянул руку с кружкой, от которой приятно пахло. — Бульон горяченький, все время на подогреве держу. Из того самого голубя, который поганил отхожим местом Храм Божий! Ну ничего его заразу не берет! И рассекали, и оживляли, и метлой гоняли. Сдается мне, почтовый он, ни дать, ни взять Царица всея государства Мамашке письмецо посылала, да мы проглядели.
— Иии… Мма-а-а… — Манька пошевелила языком. И вдруг почувствовала — отпустило, язык пошел свободно. Наконец-то! Жизнь возвращалась! — Нельзя, Борзеич, живая тварь… Голубь — он голубь мира. И враги, бывает, умные письма посылают…
«Я дома!» — умильные слезы навернулись на глаза. Приятно было снова очутиться под навесом, хоть и на жертвеннике. Хороший навес, так и белье не выгорит под солнцем, и лучшего места, чтобы высушить траву или про запас наготовить веники, не придумаешь. Закостеневшее тело все еще слушалось с трудом. Манька пошевелила пальцами, прислушиваясь к своему состоянию.
Тело было чужим, не родным как будто. Села за руль, а руля нет.
Выходит, и в самом деле умертвил ее Дьявол?
«Брать, не брать?» — покосилась она на бульон, чувствуя, что горячее организму никак бы не повредило.
— Любая тварь за мир, за дружбу… Попить-поесть тоже надо, — настоял Борзеевич, заметив ее колебания. — У нас три голубки гнездо свили, потомству его скидку сделаем. Свои будут, не предатели…
— Бери! — добродушно посоветовал Дьявол, который возник позади Борзеевича, как ни в чем не бывало, будто не расставались, и он не утирал ее кровавые слезы. — Пить, есть разрешаю же!
Борзеич от его голоса весь вскинулся, повернулся резко, с обидой и укоризной.
— Да что ж ты там так долго-то ее держал?! Ведь не мертвому человеку не должно быть более минуты убитым! — воскликнул он, всплеснув руками, как кочет. — Сам в следующий раз пойду!
— Опять опилок в голове насмотрелся! — осадил Дьявол. — Корченная она, чтобы испугаться самого здорового на свете сна?
— Ой, не ругайтесь, в порядке я, в порядке! — успокоила она обоих. — Вот только занемела!
Попыталась сжать кружку с бульоном негнущимися руками. Руки не слушались. Борзеевич придержал кружку, поднеся к губам, слегка наваливая. Жизнь вливалась в тело с маленькими обжигающими небо глотками, согревая и разгоняя застывшую кровь.