Страница 38 из 52
– Мои слова не были перекручены, – продолжил умирающий. – Я солгал. Может быть, потому, что кивидинокийский двигатель как-то нарушил работу моего мозга.
– Это так удобно…
– Туше́. Менендес, ты знаешь, что такое эпилепсия височной доли коры? Никто – или почти никто – не страдает сейчас этой хворью. Но те, кто все-таки переболел, описывают возникающие переживания как очень сходные с религиозным экстазом.
Серхио долго молчал и наконец произнес:
– Я полагаю, введенные препараты могли вызвать у вас галлюцинации. Извините, но…
Иван зашевелился, пытаясь перекатиться на другую сторону смертного одра. Когда это удалось, он порылся в темной стопке документов, лекарств и личных вещей, наваленных на ночном столике. Нашел шприц и поднял так, что игла блеснула в скудном свете свечи.
– Я объяснял им, что такой эффект страшит меня пуще боли. Тяжело быть пророком, когда в грош не ставишь собственные откровения, Менендес. Мне дали лекарство… сказали, что оно притупит страх. Может, и притупило. Но недостаточно.
Серхио услышал вопрос и сразу сообразил, что слова произносит его собственный рот:
– В чем именно вы солгали? И для чего?
– Начнем с того, сынок, что это трудно назвать ложью в строгом смысле слова. Я не считаю, что в тогдашнем состоянии был душевно здоровым. Я верил в собственные иллюзии так же горячо, как и все остальные. Но… функции моего мозга понемногу восстановились, и ложь стала уже умышленной. Я решил поддерживать состояние неведения, которому сам же положил начало. И знаешь что? Это не слишком трудно. Более того, это успокаивает. Они хотели мне верить. Каждому моему слову. Ничего противоречащего моим заявлениям на записывающих устройствах не нашлось. Меня чествовали – о, как меня чествовали! Я не просил, клянусь. Я не хотел этого. Но прежде чем успел хоть пальцем шевельнуть, вокруг меня уже сформировался культ. Его единственной доктриной стало утверждение о том, что Господь изменил законы звездного коллапса и сделал взрыв асимметричным. Культ превратился в мощную религию. Это было единственное религиозное движение на свете, которому вера оказалась не нужна. И вскоре оно поглотило своих неудачливых соперников, вынужденных опираться на веру.
– Синтез.
Иван едва заметно кивнул:
– Да. Было уже поздно препятствовать им, Менендес. Они бы восстали против меня. Теперь я умираю.
– Они останутся не слишком признательны вам.
– Они могут честить меня на чем свет стоит, но на Голгофу уже не поведут. Предложения дьявола всегда более выгодны, хе-хе… Мне чуток полегчало. Это потому, что есть кому поведать правду. Отвези эту запись в Викингвилль. Уничтожь орден. Начни с малого.
– Они возненавидят и меня, – заметил Серхио. Ему припомнились ожесточенные споры о теологических проблемах, не имевших ни малейшего касательства к реальному миру. – Впрочем, я все еще теряюсь в догадках, где же в ваши утверждения о Погибели закралась ложь. Если Погибель существует, но Божественное вмешательство не имело места… Что же это выходит? Случай колоссального отклонения от статистических законов? Но…
– Именно так.
– И чем это объяснение предпочтительнее того, что вы дали раньше?
– Оно правдоподобнее. Чего тебе еще надо? – Иван произнес это, как бы не признавая за собой вины. Он все еще держал шприц поднятым к свету, словно опустить его стоило куда больших усилий. – Квантовая механика учит нас, что существует несомненно малая, но все же измеримая вероятность того, что вот этот самый шприц сейчас исчезнет из моей руки и окажется на кромке стены храма. Как бы ты себя повел, сподобившись лицезреть сие?
– Вы умелый спорщик, но если бы у меня не осталось никаких поводов для сомнений… я бы признал, что это событие исчезающе малой вероятности все же произошло.
– А если бы твоя жизнь зависела от его исхода?
– Я не хотел бы обсуждать неслучившееся.
– Ладно. Представь себе, что в этом шприце на самом деле не лекарство, а неустойчивая взрывчатка. В один прекрасный миг она сдетонирует. Если шприц не выпадет из моей ослабевшей руки, ты уцелеешь. Если уроню, ты мертвец.
– А если я выживу? Логически рассуждая, такая возможность останется. Но она весьма невелика. Правильно?
– Я не утверждал противоположного. Хитрость в том, что такой подход не является универсально применимым. Если событие чрезвычайно неправдоподобно и все же есть вероятность, что оно произойдет, то… оно и произойдет после достаточно большого числа попыток.
– Не уверен, что…
– Квантовые процессы происходят все одновременно. Множество параллельных версий реальности, которые обязательно содержат все возможные перестановки во всех возможных сочетаниях всех мыслимых квантовых состояний. Улавливаешь, куда я клоню?
– Улавливал. Но уже потерял нить.
Улыбка тронула губы умирающего.
– Представь себе, например, миллиард возможных в будущем версий этой комнаты, в каждой – по одной идентичной или не совсем, но почти идентичной копии пары «ты и я». Конечно же, их куда больше миллиарда – на самом деле во всей известной Вселенной не хватит атомов, чтобы записать это число. Но пусть будет миллиард, на наш век хватит. Пусть, далее, каждая комната в чем-то отличается от нашей – но лишь на квантовом уровне, причем в большинстве случаев эти отличия кажутся случайно распределенными и бессмысленными. Будут и другие отличия, подозрительно согласованные, когерентные. Но правда в том, что разыгрывается каждый возможный с вероятностной точки зрения сценарий событий. Они выбираются вслепую. – Иван помолчал, пока Серхио подносил ему немного воды. Лоб старика пересекла новая морщина. Казалось, он собирается с мыслями. – Логически рассуждая, существует конечное число состояний системы «комната-ты-я-шприц», в которых шприц накапливает достаточно энергии, чтоб тоннелировать через стену и взорваться уже в другом помещении, не причинив нам вреда. Это крайне малое число. Но оно измеримо. Если провести достаточное количество экспериментов, так и произойдет – в одном из них, рано или поздно. И с квантовой точки зрения такие эксперименты проводятся каждую секунду каждой минуты нашей жизни. Они проходят одновременно и независимо с каждым нашим вдохом и выдохом. У нас возникает впечатление, что мы движемся по личной времялинии единственной неизменной истории, а на самом деле мириады версий нас самих в каждое мгновение отлетают прочь – некоторые выживают, а другие нет. – Иван расслабил руку, шприц лязгнул о пол и закатился в скопившийся у кровати мусор. – Неплохо для самоучки из смоленской канализации, а?
– Мне кажется, что я начинаю понимать суть ваших аргументов.
– А то! Итак, когда сверхновая взорвалась, шанс на выживание у любой версии был очень мал, абсурдно ничтожен – но по крайней мере одна версия должна была выжить при любых обстоятельствах. Это гарантировала ей квантовая природа вещей[4].
– Откуда вы знаете?..
– А что, непонятно? Кивидиноки показали мне. Когда я говорю «показали», я выражаюсь буквально. Они поместили в мою башку все времялинии одновременно. Их сознание – лучше называть это сознанием, за неимением более адекватного термина, – блуждает по многим вероятностным путям. Размазано по ним. Они воспринимают все эти пути. Вот почему они говорили, что видят мир не так, как мы. Кивидиноки достигли этого, удалившись от нас и приблизившись к машинам.
Серхио глубоко вздохнул, пытаясь осмыслить услышанное.
– Как это выглядело?
– Мертвые миры. Множество миров. Бесчисленные Земли, которым не повезло. Там начальные условия вспышки сверхновой отличались от наших. Аннигиляции ничто не препятствовало. Если тебе так понятнее – указующий перст Господа пришелся не в то место. Миры праха и тьмы.
Иван снова порылся в груде личных вещей, бесцеремонно сдирая и отбрасывая в сторону верхний «культурный слой». Нашел плоский пакетик и протянул его Серхио. Пакетик был из промасленной бумаги. Выскользнув из непослушных пальцев, он раскрылся. Содержимое высыпалось. Это были блестящие, будто стеклянистые, серые карточки, похожие на те, что Серхио увидел в семинарии вскоре после того, как духовник угнездился в его мозгу.
4
Иван пересказывает своими словами парадокс квантового бессмертия, впервые сформулированный Максом Тегмарком. Рейнольдс возвращается к нему в рассказе «Неистощимость».