Страница 2 из 2
Логосты проживающие в мавританской Аль-Андалусии, утверждали, что Слово не может быть произнесено нечестивыми человеческими устами, что человек слишком от мира сего, чтобы выговаривать божественные звуки и что безгрешное ремесло это по силам одним только чистеньким жителям рая. Человеческий же удел, как можно более подробно запечатлеть Слово в толстой материальной книге. С этой целью тонкие мавританские логосты добавили в логостианский алфавит четыре доселе неведомые буквы. Та же аксиома, смысл которой сводиться к тому, что Слово не может быть правильно произнесено устами смертного, хоть и косвенно, но указует на факт наличия среди людей невидимых, но неоспоримых обитателей вышних миров. На этом утверждении настаивали высокообразованные логосты из культурной Кордовы. Иные из них утверждали, что новый логостианский алфавит, состоящий из 448 знаков это лишь призрак полного алфавита и что в нём не хватает более половины необходимых символов, число которых обязано быть равным числу сущих во Вселенной миров, то бишь девятьсот девяноста девяти. Каждому миру соответствует отдельная литера этот мир обозначающая. Полный алфавит ведом только ангелам, которые порхают из мира в мир, поскольку знают имя каждого из них.
Оригинальную попытку примирить различные конфессии учения, предпринял пиренейский алхимик Раймонд Луллий. Он создал дивную машину, которая с помощью специальных труб различной длинны и нагнетаемого воздуха могла издавать всякие возможные звуки. Механизм приводился в действие от мельничного колеса и был способен годами звучать в автономном режиме. Луллию стоило немалых трудов настроить регистры издаваемых звуков под диапазон звучания логостианского алфавита. Система трубок и мембран могла озвучить любое, даже самое немыслимое и запредельное для человеческого горла, сочетание литер. Машина Луллия за годом год "проговаривала" варианты звукосочетаний, пытаясь исчерпать все возможные комбинации, чтобы, в конце концов, споткнуться об искомое Слово. По утверждению алхимика машинерия исправно работала шесть лет, на седьмой - её разрушили рьяные подданные его католического величества короля Леона и Кастилии.
Наиболее знаменитым из средневековых логостов был еврей по имени Бен Иахур, который путешествовал по бубонной Европе в надежде разоблачить существующих среди людей полупрозрачных ангелов. "Ангелы существа тонкие и всепроникающие - писал в своей знаменитой инкунабуле Бен Иахур - Каждый из них может находится в нескольких мирах одновременно. Чтобы поймать небожителя, его сначала необходимо изгнать или выманить из других миров, где он скрывается, словно в глубоких барсучьих норах. Оказавшись целиком в одном только мире, ангел потеряет свою неуязвимость и станет отчасти сопричастным низменной природе людей. Тогда на его голову достаточно возложить стебель тысячелистника и накрыть полотном в которое до этого был завёрнут невинно убиенный мертвец."
Отчаявшись в попытках полонить небожителя, последователи Бен Иахура обратили свои взоры на существа менее тонкие. Вскрывая свежие могилы, они пытались воскресить мертвецов при помощи тёмного глагола Лазаря. Так учение о Слове разветвилось на Белую и Чёрную розы. Логосты Белой дымчатой розы настаивали на том, что поймать совершенного ангела могут только три человека, одновременно находящиеся в трёх разных мирах сущего. Адепты же розы Чёрной практиковали совсем иной подход: они резонно считали, что воскрешённый мертвец, побывавший после смерти в раю, обретя дар речи, может поведать людям все недоступные тайны ангельского алфавита. Разоренные кладбища Богемии и Польши были свидетелями их трудолюбивого фанатизма. Недаром в Восточной Европе всех приспешников учения о Логосе называли пожирателями мертвецов или "смертоедами". Вместе с агрессивными турками они также считались исчадиями ада. Один из христианнейших королей Речи Посполитой организовал против логостов крестовый поход, в котором приняли участие добрые католики со всей Европы. Кровавые и огненные погромы состоялись в алхимических кварталах гуситской Праги, откуда вынуждены были бежать сотни семей евреев и логостов. Немногие уцелевшие ученики Слова схоронились в Фессалониках и на венецианском острове Кипр. Оттуда покидая неблагодарный православный мир, они перебрались в Дамаск или Тебриз, где до сих пор проживает небольшая община бородатых и многоречивых людей в которых трудно узнать потомков прежних, внушающих ужас и отвращение, логостов. Некоторые из праведников возвратились не берега реки Инд, на историческую родину своей злополучной и отовсюду изгоняемой веры. Так круг, диаметром более восьми тысяч километров и размером в три тысячи лет, замкнулся.
Скромные секты логостов в Карачи, подобном своим арийским предкам ведут застенчивый, безмолвный образ жизни. Они утверждают, что разговаривая, человек тратит свою божественную сущность и становится полым. Многие из них принимают схиму и превращаются в непогрешимо тихих. Такие логосты считают, что любой звук, а не только звук речи, есть неотъемлемый атрибут главного Слова, что даже скрип уключин, шум платья, хруст надкушенного яблока и шелест переворачиваемой страницы, могут нечаянно выдать тайну единого Логоса. В их понимании мир лежит во грехе ибо полон всяческих шёпотов и только люди и звёзды способны на вечную тишину. Эта секта видит в своих мертвецах сосуды наполненные субстанцией Слова, которую невозможно расплескать, и поэтому они ещё очень долго и тщательно ухаживают за ними, украшая и всячески им угождая, словно это не трупы, а великолепные вазы. Их единоверцы из Кашмира сознательно лишают себя передних зубов, чтобы всё, что по слабости человеческой они говорят, было непонятно для непосвящённого уха. Они считают, что Шайтан этого мира прячется в человеческой речи и поэтому нарочно кромсают свои губы и калечат вечно виноватый мускулистый язык.
Существуют ли сегодня логосты в полном объёме практикующие своё учение и ищущие в лабиринте звуков разгадку Мироздания, или всё сводится к дешёвым трюкачествам и экзотическим квазифольклорным традициям, рассчитанным на праздных и падких интуристов? Я скорее склонен ответить на этот вопрос отрицательно, ибо наш век корысти и нездорового здравого рассудка, напрочь лишён крепкой веры в обыкновенные чудеса, без которой магия превращается в безжизненный этнографический ритуал. Хотя не исключаю возможности существования в Природе неких чудаков, копошащихся в затхлом чреве библиотечных архивов в безнадёжном поиске, до сих пор, неизреченного Слова. Но это скорее из области высохшего академического любопытства, чем сочная и пульсирующая традиция волшебства.