Страница 13 из 54
Людцов снова закурил, поглядывая на стоящие перед ним анатомические срезы ксеноморфов. Строение чужих развернулось перед его очами во всей недвусмысленной психоделической своей красоте. При умелом подходе плоть ксеноморфа можно было распилить более чем на девять анатомических плашек в зависимости от возраста и физической конституции особи. Правда слишком тонкие плашки не подходили для создания полноценных арт-объектов. Их трудно было сохранить в целости, они просвечивались, как тонко нарезанный хлеб, то в одном то в другом месте непроизвольно происходил надрыв, мышечная ткань приходила в невольное движение, нарушалась неповторимая индивидуальная структура внутреннего строения, а халтурить Людцов не привык, тем паче что это делалось для души.
Имея большую и длинную голову в самую первую плоскость анатомирования попадал только срез лицевой части и челюсти. В верхней части кристально прозрачной пластины, в метрах полтора от земли, застывал искривлённый, матово-белесый оскал кости - ничего общего с ухмылочкой Чеширского кота. Следующие плиты дополнялись новыми деталями, становясь всё более богаче и разнообразнее и в цветовом отношении и по содержанию. Каждый следующий срез насыщался подробностями и полутонами. Мотив одинокой челюсти быстро усугублялся музыкальными фразами других частей тела, пока к четвёртой плоскости не достигал апофеоза, изливаясь в великолепную по своей сложности, обширнейшую симфонию, полностью, с ног до головы, охватывающую препарированный образец. После двух-трёх плашек совершенного буйства красок и физиологической полноты, наступало медленное угасание музыкальной темы, которая в последних тактах коды характерно бледнела плавным изгибом хрящевых позвонков хвоста.
Для Людцова, в общем, всё что касалось чужих, казалось понятным как дважды два. Он изучил их строение вдоль и поперек, знал каждую загогулину в лабиринте их чужеродной физиологии, но то что случилось намедни, всего несколько дней назад, заставляло его усомнится в собственном всеведении - он крепко задумался, пытаясь разобраться в своих чувствах. Это казалось чем-то новым, что ужасало и кидало в трепет восторга одновременно. Весь следующий день после события у пропасти Людцов неотступно думал о случившемся, и весь следующий - тоже. Чтобы Владислав не делал, он постоянно возвращался мыслями в тот злополучный вечер, на край вожделенного обрыва. Он вспоминал и переживал в памяти каждую минутку происшествия. Но при этом Людцов вспоминал не просто какого-то безличного ксеноморфа, каких пруд пруди в ближайших окрестностях, нет, он вспоминал конкретно эту особь с её дивными, аэродинамическими формами и скользкой, словно натёртой оливковым маслом, кожей - он вспоминал Еву Браун. Еву Браун с планет Зет Гаш тире полсотни девятнадцать. Она не выходила из головы кибернетика, она запала ему в душу. Людцов видел в ней женщину и думал, прежде всего, как о женщине, неординарном образце половой привлекательности. Это были уже персонифицированные чувства и личные отношения. Подобный поворот событий вселял в сердце кибернетика трепет и омерзение. Он чувствовал себя неким новым Гитлером, воспылавшим вдруг тошнотворной похотью и подпавшим под чары гнусной особы, от которой он ни как не мог избавиться. Сия дамочка его околдовала. Конечно это было противоестественно, но сопротивляться этому Людцов оказался совершенно неспособен. Да - неспособен, и как бы это не звучало унизительно: самочка крепко взяла его в оборот, подмяла под себя.
Что привлекало его в этой твари кибернетик не понимал, он не отдавал себе в том отчёта, но его опять и опять к ней тянуло, как тянет некоторых мужчин к определённому типу женщин: они уже неоднократно обжигались, наперёд знают, что из этого ничего путного не получиться, но вновь и вновь наступают на те же самые пресловутые грабли. Это накрывало с головой, как наваждение. Людцов бродил среди прямоугольных плоскостей из стекла, словно среди розовато-коричневых, анатомических деревьев и ему казалось, что он заблудился в лесу. Искромсанные на филейные плёночки, всюду были одни ксеноморфы. Ещё несколько суток назад он думал о Еве как о гоголевском чёрте, представителе нечистой силы, и вот теперь этот чёрт с лёгкостью его обкрутил, ухватил за хлипкие податливые яйца, сцапал в свои лапы его изнемогающее от чувств сердце. Кто бы мог подумать. Людцов потерял покой, он не находил себе места, это оказалось сильнее его. "Чёрт подери, неужели я втюрился, как последний мальчишка" - со злостью и страхом думал Владислав в промежутках между залпами сигарет. С этим нужно что-то делать, так не может долго продолжаться. В этом лесу анатомических экспонатов, отвратительных и привлекательных одновременно, он чувствовал себя монстром среди монстров, как новый Тристан-Гитлер, проливающий слёзы по своей Изольде Браун, - бабе неординарной красоты и мощи.
Глава 7
Людцов натужно замычал и кончил. На этот раз всё было несколько по-другому: яростное солнце прежних оргазмов куда-то запропастилось, сгинуло на хрен за горизонт. Он просто кончил, как какой-то добропорядочный отец семейства, который спустил в свою ненаглядную, обрюзгшую жёнушку, без всякого энтузиазма обвафляв её изнутри. Бледная тень былого семяизвержения. Так кончают только обыватели и ханжи.
Кибернетик слез с распластанного тела Ирины. Он был собой недоволен, такого гадкого секса у него давно уже не было, до чего он опустился. Ирина, не шелохнувшись, продолжала лежать, словно раздавленная кукла. Она даже не пыталась сдвинуть ноги. Раскинув в стороны смертельно бледные, тощие конечности, она казалось ожидала следующего жеребца. Ирина лежала, вывернув наизнанку свою манду. Она давно уже потеряла всякий стыд. Всё самое трепетное, что было у женщины вдруг оказалось снаружи, для всеобщего обозрения. Вся подноготная Ирины лежала, как на ладони, она сочилась, как разрезанный надвое, гнойный фрукт. Теперь каждый желающий мог подойти и заглянуть женщине в душу, воспользоваться ею на свой вкус, вдуть по самые гланды - женщина была не против. Может в этом и причина, в том, что Ирина потеряла свой прежний стервозный шарм, перестала сопротивляться, стала слишком доступной. Чёрт, она меня раскусила, нашла моё слабое местечко, мою ахиллесову, мальчишескую пяточку. Из адской, разрываемой страстями любовницы, она вдруг обратилась в нудную супругу на каждый день, в синий чулок, трахать которую уже не представляло особого интереса. Женщина лежала, как использованный презерватив. Людцов выжал из неё все симпатичные соки, теперь Ирина являла собой отработанный материал, её ещё можно было пердолить, но получать удовольствие - уже нет. Поздно. Кажется, только что кибернетик лишился своего полового партнёра, настоящей животной связи. Да, наверное, именно в этом и была вся причина, а возможно и нет, кто знает, возможно причина была в совсем другом.
- Что ни хрена не получилось? - низкий, грубоватый голос Ирины в данных обстоятельствах прозвучал с особой издёвкой. Казалось она читала мысли горе-насильника.
Женщина говорила, совершенно не меняя позы, по-прежнему оставаясь вывернутой наизнанку. Можно было подумать, что это доставляло ей удовольствие, что она, наконец, нашла своё призвание - быть подстилкой. А что - почему бы и нет. Ирина афишировала свою тварность, она в наглую обнажила свою суть и теперь куда женщину не тронешь всюду обязательно наткнёшься на её вагину. Вся поверхность тела Ирины превратилась в одно сплошное влагалище, от него теперь было не отвертеться. Общаясь с этой бабёнкой, ты обязательно её имел, ты просто не мог её не трахать, как бы не ловчил, как бы не изворачивался в результате всё равно получалось одно и тоже - навязший в зубах, безрадостный секс. Даже разговаривая с Ириной на расстоянии, ты как будто давал ей в рот. И вдруг Владислав всё понял: это всё не случайно, он пал жертвой её новой философии поведения. Ирина очень удачно оборонялась, она инстинктивно угодила ему в нежную пятку, надавила на любименький мозоль: когда всегда пожалуйста - тогда не хочется, тогда мужику в лом. Мужику не интересно, когда без проблем; он не хочет, когда постоянно пожалуйста; без сопротивления материала это теряло смысл. Со всей очевидностью она подловила Людцова, теперь от неё не было никакого толка. Теперь от неё толку как от назойливой старушенции.