Не жди меня на рассвете

— Хорошо, — оказали мне последнюю любезность.

Я собралась с духом и подошла к Терри. Он удивленно посмотрел на меня, не представляя, что мне от него сейчас может быть нужно.

Но это была последняя возможность открыться. Меня так мучило то обстоятельство, что я должна вывернуть наизнанку всю душу перед людьми, которых презирала и которые пообещали мне смерть. Да и людьми-то в прямом значении этого слова уже давно не были. Я чувствовала себя так неловко, но мне нужно было преодолеть это.

— Брайен Терренс Лонгфорд, хочу, чтобы ты услышал мое последнее признание. Знай, что я ни в чем тебя не виню. И мои слова о том, что ты ничем не отличаешься от этих убийц, — чушь. Я так не считаю. У тебя горячее сердце, и ты глубоко предан тем, кто тебе небезразличен. Я прощаю тебя за все грехи и принимаю таким, какой ты есть.

Слова мне давались так тяжело. И это не было пустым звуком, просто способом потянуть время. Когда конец твоего пути пугающе близок и гонцы смерти уже стоят за спиной, то ты начинаешь видеть правду яснее и отчетливее. Негодование, растерянность, страх — все мертво. Нет времени лгать себе и размышлять над сомнениями. Впервые можно быть такой честной. Монета в ожидании стоит на ребре, и имеет значение только твое слово — «да» или «нет».

— Теперь, когда тебе известно, что воспоминания вернулись ко мне... Хочу, чтобы ты понял, что это не имеет никакого значения. — Я набрала побольше воздуха в легкие, словно собираясь с обрыва нырнуть в Ледовитый океан. — Я всей своей душой тебя люблю, Терри. И говорю это не из жалости и не под давлением момента. А потому, что это правда и это единственное, что имеет значение.

«Да» — я люблю тебя. «Да» — я прощаю. «Да» — уже слишком поздно.

Закончив говорить, я поняла, что вся дрожу. Правда так долго не имела выхода наружу, и это признание... было откровением и мне, и ему. Вот бы сделать сейчас паузу и унять легкое головокружение.

Я впервые с начала своей речи подняла глаза и взглянула на Терри. Он ошарашенно смотрел мне прямо в глаза, словно до конца не веря в мою искренность. Словно Терри и предположить не мог, что у меня могут быть к нему такие чувства после всего, что он совершил и о чем предпочел умолчать. Его лицо пылало, а взгляд выражал такую муку, но вместе с тем — нежность. Нежность, которая плескалась через край. И тут я впервые увидела его — такого ранимого, такого настоящего. Все маски были сброшены. Он больше не казался замкнутым и одиноким как неприступная скала. Я знала, что сейчас сердце его колотится как бешеное от переизбытка эмоций, и почти слышала это биение.

— Прости, что не нашла в себе сил сказать это раньше, — понизив голос, произнесла я.

— Это стоило того. Теперь я могу ни о чем не жалеть, — проговорил, улыбнувшись, Терри и посмотрел на меня с такой любовью, что сердце защемило от чувств.

— Наше время на исходе, так что пришла пора покончить с этим здесь и сейчас, — голосом, не принимающим возражений, подчеркнул старший «Тэлбот».

В его руке оказался клинок. И он вонзил его прямо Терри в грудь.

Дальше я все помню смутно. Кровь. Она хлынула рекой на его обнаженную грудь и быстро превратилась в огромную лужу на белеющем в темноте снегу. Терри отвязали от дерева, и он рухнул в сугроб. Вот был передо мной живой человек, и через мгновение его уже нет. Секунда, навсегда разделившая два мира — живых и мертвых. Ничтожное колебание на стрелке часов. Ничтожное, но неисправимое.

Я плохо осознаю происходящее и не слышу собственного крика. Мое лицо совсем промокло от слез. Расталкивая всех, я подбегаю к Терри и что-то ему кричу. Но он меня уже не слышит. Есть только я, моя боль и его кровь на снегу. Много, так много крови.

В висках барабаном стучит только одна мысль: «Терри мертв».

Раздавленная горем, я глажу мертвенно-бледное лицо самого дорогого человека на свете и могу только наблюдать, как краски покидают его облик, словно вода размывает акварель. Меня душит ненависть к самой себе — ведь если бы не мое вероломное упорство и жажда справедливости, то его жизнь не стала бы разменной монетой. Если я смогла бы найти в себе силы признать раньше мои чувства к Терри, то у нас было бы еще время любить друг друга. И ведь где-то глубоко в душе я давно об этом знала, но запрещала даже прикасаться к этой мысли, потому что не готова была примириться с его преступлением. Но любовь не нуждалась в оправдании и не искала объяснений, нужно было просто верить в него. Ведь истина — одна, и она не изменилась еще с библейских времен. Как там говорится? «Любовь долготерпит, милосердствует <…> любовь все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает…» Почему я не поняла этого раньше? А сейчас даже жалеть об этом слишком поздно.

Терри мертв.

Я почти обезумела от боли в тот момент, когда начала различать, что кричу не одна. Казалось, крик эхом раздается по всему кладбищу, разрывая гробовую тишину, словно пытается пробудить мертвых. Если бы ему была дарована такая сила, то не сомневаюсь, так бы и произошло. Я крепко сомкнула губы, но крик не прекратился. Что за чертовщина?

Утерев рукавом слезы, я пытаюсь понять, что творится. Перед глазами все расплывается. В воздухе витает едкий запах дыма. Откуда? Протерев глаза и осмотревшись по сторонам, я начинаю различать силуэты этих безбожников. Их лица исказила гримаса ужаса и отчаяния. Понимаю, что крик принадлежит всей этой бруквудской шайке. Дикий, первобытный, истошный вопль, что они издают, мешает сосредоточиться. Складывается ощущение, что их насадили на кол и проворачивают на вертеле, держа над адским пламенем.

Как по команде они побежали врассыпную — подальше от этой поляны и навстречу захоронениям. Теперь уже никто не обращает на меня внимания. Не видя ничего и никого перед собой, они бегут к полыхающим могилам. Сейчас я вижу, что место, некогда ставшее случайным свидетелем их воскрешения, объято огнем. Пожар, как и много лет назад, оккупировал место их погребения, сжигая все на своем пути. Разбушевавшийся огонь освещает все действо, рисуя страшную картину, которую я не в силах буду забыть. Настоящая симфония ужаса. Искры витают в воздухе, помогая перекинуть пламя на обнаженные ветки кустарников. Все громче раздается треск горящего дерева, огонь высекает красные угольки из горящих гробов. Кажется, что на земле воцарилась преисподняя.