Страница 5 из 20
Антон криво улыбнулся. Мятая пачка тихо хрустнула крышечкой, пальцы ловко извлекли из бумажной коробочки белый цилиндрик с табаком. Антон не глядя сует в рот, пальцы привычно чиркают спичкой, огонек приблизился к лицу. Дарья хмыкнула, крутанула пальцами в воздухе – переверни, мол. Антон недоумевающе посмотрел, затянулся. Рот наполнился вонючим дымом, горло запершило.
- А, черт! – ругнулся Антон и выплюнул сигарету. Тлеющий фильтр описал короткую дугу, сигарета падает прямо в тарелку, где были пельмени.
- Надо бросать, что ли! Короче, в армию опять пошел. Только в русскую. На Кавказ, там больше платили. Три года по контракту в ВВ. Сначала тяжело было, ВВ не артиллерия, несколько раз небо с овчинку казалось. Потом привык и горы не пугали. Даже нравилось.
- Тебе нравится война?
- Ну, война там давно закончилась. Так, осталось кое-что ... Но однажды попал в такую переделку, что едва жив остался. С того дня с лопаткой не расстаюсь, как с талисманом. Не поверишь, но именно она спасла жизнь мне и еще пятерым.
- Завалило?
Антон еще раз взял сигарету, серо-голубой дым поплыл по комнате, собираясь в тонкое облачко на уровне головы.
- Нет. В дозоре были. То есть шли первыми, остальная рота за нами, на расстоянии зрительной связи. С нами один парень был, тоже контрактник, краповый берет.
- И что это значит, «краповый берет»? – не поняла Дарья.
- Краповый берет означает, что его владелец сдал экзамен на звание спецназовца. Настоящего, не киношного. Он ничего и никого не боится. Выдерживает боль, холод, голод, жару ... ну все! Они, когда экзамен сдают, такой марш по пересеченной местности совершают – шагом трудно пройти, а они бегом! Потом полоса препятствий страшенная, а в конце на каждого пятеро наваливаются и бьют по-настоящему. Экзаменуемый должен держать удары и бить в ответ. Такой экзамен может сдать каждый вэвешник, солдат или офицер, только вот далеко не у всех получается. С первого раза не сдает почти никто. Я даже не пытался. Слабак! – смущенно улыбнулся Антон и виновато пожал плечами. - Его ротный с нами в дозор послал. Мало ли что может произойти! Так вот, прошли мы распадком, поднялись на гребень. Тут нас и поджарили! С двух сторон пулеметы заработали, половину дозора сразу положили, остальные в яму сховались. Роту огнем отсекли, головную и тыловую машины подбили – все, пробки! Со всех сторон поливать начали. Пока вертушки прилетят! Нас хотели живьем взять, заорали что-то там. Мы отстреливаться начали. Чечены отошли немного, начали стрелять, да так густо, что головы не поднять. Мы на дне ямы сбились в кучу, сидим. Тут на гребень граната падает, совсем рядом, возле головы. Спецназовец этот – Пашкой звали, фамилии не помню, - прикладом автомата отбивает и она сразу взрывается. От приклада огрызок остается, осколки шлем посекли, будто кошки драли. Он тогда лопатку выхватил, а нам приказал на дно залечь. Начали чечены гранаты бросать одну за другой, а Пашка их саперной лопаткой, как теннисной ракеткой, отбивает. Чечены сообразили, стали с задержкой бросать. Повезло, что гранаты были наступательные, легкие. Оборонительные нас бы в салат посекли осколками. У наступательных осколки мелкие, легкие, барабанят по бронежилету, как горох. Надо только руки и ноги поджимать.
Антон бросает окурок в пепельницу, закуривает по новой.
- Я голову поднимаю, смотрю на Пашку – он весь в крови, руки, ноги ... лицо залито так, что глаз не видно. Ему-то прятаться нельзя! Понимаю, что слабеет он с каждой секундой. Промахнется и все, граната прямо на нас упадет. Во мне что-то произошло, как будто включилось что-то ... хватаю пулемет, как из ямы выбрался, не помню. Вылетел пробкой! Очнулся за гребнем. Стою, передо мной чечены сидят, автоматы на земле, в руках гранаты, глаза вытаращены, как у ненормальных ... Я на спусковой крючок давлю, пулемет дергается, чечены отлетают, как кегли, по склону кувыркаются, а я бегу вокруг нашей ямы, ору чего-то, стреляю беспрерывно ... только не слышу ничего, ни выстрелов, ни криков. Очнулся, когда пулемет перестал дергаться. Смотрю, лента под ногами валяется, патронная коробка пустая. Пальцы разжимаются, пулемет падает на труп чечена. Зашипело сразу, паленым мясом завоняло ... А краповый берет тот умер. Кровью истек. Пока вертушки прилетели, пока чеченов покромсали ... санитары уже мертвого на носилки уложили. А лопатку его я себе забрал, на память. И как талисман. Вот так, - вздохнул Антон.
- А дальше? – спросила Дарья.
- Служил. Серьезных переделок уже не было. К тому времени большие банды перебили, оставалась мелочь. Таких окружали со всех сторон, а потом сверху вертолеты расстреливали. Служба шла быстро, не успел оглянуться, к концу подошла. Но очередной контракт подписывать не стал. Матушка сообщила, что сваливает в Европу к молодому богатому мужу – почтальон, что ли? – хату оставляет мне. Ну, думаю, ладно. Вернусь домой, устроюсь куда нибудь. Ан, нет! То есть вернулся без проблем, ремонт сделал, а с работой закрутилось – образования только средняя школа и все. А умение бегать по горам с полной выкладкой и карабкаться по отвесной стене здесь никому не нужно. Ну, разве что стены утеплять, сидя в люльке. Вот и устроился в фирму, которая занимается утеплением наружных стен многоэтажных домов.
- Ты, значит, риск любишь? – иронично сощурилась девушка.
- Ага! – засмеялся Антон. – В этой жизни не хватает того, что есть в избытке на Кавказе – опасности. Реальной, а не компьютерной, когда вокруг все взрывается, а ты сидишь в кресле и мышкой чиркаешь туда-сюда ... Мне нравится на верхних этажах работать. До земли метров пятьдесят, висишь на двух веревках и страховочный трос о спину трется. Ветер свистит в ушах, вокруг никого.
- Ворона на голову нагадит, - задумчиво произносит Дарья.
- Это ж не граната! – широко улыбнулся Антон.
- Ну, ладно ... А кладбище тут причем?
- Да понимаешь ... – замялся Антон. – Скучно это, пенопласт на стену клеить. Я читал в интернете, что есть люди, готовые заплатить большие деньги за настоящие раритеты. Думаю поднакопить денег и отправиться на раскопки куда нибудь в степь. Раскопать курган.
- У тебя экскаватор есть?
- Да фигня, нанять можно! Но это дело будущего. А пока решил порыться на старых кладбищах. По закону, если за могилой ни кто не ухаживает сколько-то там лет, она считается бесхозной. А если могиле больше четверти века. Или пятидесяти лет – уже не помню! – то и вовсе можно делать что угодно.