Страница 31 из 34
«Когда Парижем ты идешь в обнимку…»
Когда Парижем ты идешь в обнимку,припав щекою к призрачному нимбуее волос, и щеку забываешь,и, оторвавшись, боком забегаешьчуть-чуть вперед, чтоб разглядеть поближедва глаза — два мерцающих Парижа,и так идешь вдоль улочек и улиц,где дух жиго, где острый запах устриц,где робкое зазывное качаньегвоздик в корзинах ветхих, где журчаньефонтанов Тюильри, дроздов, каштанов,где важность монументов и ажанов,где книжные развалы и мольберты,и где обрывки твиста и молебны, —в обнимку, в обнимку, в обнимку —сквозь лиловато брезжущую дымку,которая дурманит и тревожит,которая и есть Париж, быть может, —в обнимку, в обнимку, в обнимку —по городу — по птичьему рынку,прижавши, что украденную птицу,модистку или, скажем, продавщицу,то будь спокоен — это не в запрете:тебя никто в Париже не заметит…Когда Парижем ты идешь, разбитый,с какою-то бедою и обидой,и попадаешь башмаками в лужи,и выпить бы, да станет еще хуже,и чья-то просьба прикурить, как мука,и зажигалкой щелкаешь кому-то,а он тебе в глаза не взглянет даже,прикурит и пойдет куда-то дальше;и ты идешь, а мимо, мимо, мимо,как будто тени из другого мира, —в обнимку, в обнимку, в обнимку, —и ты несешь сквозь них свою обиду,разбитый, разбитый, разбитый,как берег Сены, ливнями размытый;и ты, ища покоя и спасенья,подходишь к Сене — той же самой Сене,то будь спокоен — это не в запрете:никто в Париже всплеска не заметит…1965Пушкинский перевал
М. Г о л о в а с т и к о в у
Когда меня спросил пурист из ПУРа[12]:«Куда на сборы нам отправить вас?» —ему ответил я притворно-хмуро:«Куда угодно, но не на Кавказ…»И с идеологических высот,я брошен был в Тбилиси, не терзаясь,как будто бы в капусту хитрый заяц —мне с детства с наказаньями везет!Я принимал их лишь полуповинно,тех, кто меня наказывал, дразня.Моих стихов, наверно, половинуписали наказанья за меня!В Париже пишут, будто на Кавказбыл сослан я, как Лермонтов, как Пушкин,а я в стране грузин, красиво пьющих,пил хванчкару, как мой солдатский квас.Я полюбил поющих труб металл,и чистоту оружия и коек,и даже дисциплину, против коейпредубежденьем некогда блистал.Я полюбил солдат. Не без стыдая думал, что писал о них нечасто,и полюбил высокое начальство,чего не мог представить никогда.Поэзия и армия равныпо ощущенью долга и устава —ведь на границах совести страныпоэзия всегда погранзастава.Мне, право, подозрителен тот фрукт,который, заявляя, что он воин,из формулы «поэт-солдат» усвоилне честь солдата – фридриховский фрунт.Но так же мне сомнителен поэт,когда он весь разболтан и расхристани ни армейской выправки в нем нет,ни мужества армейского, ни риска…Ко мне подходят с грохотом слова,как будто эшелоны новобранцев.В них надо хорошенько разобраться,до самой глубины к ним подобратьсяи преподать основы мастерства.Но часто, вроде опытный солдат,себя я ощущаю неумелым,когда в строю разбродном, онемеломслова с узлами штатскими стоят.Как важно, чтобы в миг той немотыза сильного тебя хоть кто-то принял,от широты своей душевной придалтебе значенье большее, чем ты.Полковник мне значенье придавал.Совсем смущенно он сказал: «Имею,Евгений Александрович, идею —на Пушкинский подняться перевал».…Была зарей навьючена Кура.Хинкальные – клубились, бились листья,и церкви плыли в мареве, когдамы выехали утром из Тбилиси.Пошли деревни. Любопытство, страхв глазенках несмышленышей чернели.Блестя, сосульки Грузии – чурчхелына ниточках висели во дворах.Пузатые кувшины по бокампросили их похлопать – ну хоть разик! —но, вежливо сигналя ишакам,упрямей ишака трусил наш «газик».А солнце все вздымалось в синеву,а Грузия лилась, не прерывалась,и, как трава вливается в травуи как строфа вливается в строфу,в Армению она переливалась.Все стало строже – и на цвет и вес.Мы поднимались к небу по спирали,и, словно четки белые, – овецкривые пальцы скал перебирали.И облака, покойны и тихи,взирая на долинный мир высотно,сидели на снегу, как пастухи,и, как лаваш, разламывали солнце.Полковник будто тайну поверял,скрывая под мундиром школьный трепет,о том, как гений гения здесь встретил,как страшно побратал их перевал.…Арба навстречу Пушкину ползла,и он, привстав с черкесского седла,«Что вы везете?» – крикнул в грохот ветра;и кто-то там ответил – не со зла, —а чтобы быть короче: «Грибоеда…»Полковник, вероятно, был чудак,но только в чудаках есть божья искра.Про перевал шепнул полковник так,как будто бы про Пушкина: «Он близко…»И «газик» наш, рванувшись, перегналс погибшим Грибоедовым повозкуи вдруг, хрипя, забуксовал по воздуху —и Пушкинский открылся перевал…Теперь все оправданья не спасут!Да и не надо! От игры в поэтовжизнь привела туда, где Грибоедов,туда, где Пушкин, – привела на суд.И я, такого жалкого, внизусебя увидел… Дотянусь я разве?Как я сюда дойду и доползус прилипшей к башмакам низинной грязью?Не то что глотка – а глаза рычат,когда порой от грязи спасу нету.Так что ж – как новый Чацкий закричатьна модный лад: «Ракету мне! Ракету!»Но, даже и ракетой вознесен,несущийся быстрей, чем скорость звука,увижу я, как будто страшный сон,молчалиных тихоньствующих сонми многоликость рожи Скалозуба.Но где-то там, поземицей обвит,среди видений – дай-то бог, поклепных! —на перевале Пушкинском стоити все-таки надеется полковник.Надеются мильоны добрых глаз,надеются крестьянок встречных ведра,и каждою своею каплей – Волга,и каждым своим камешком – Кавказ,и женщина, оставшаяся занегаданным изгибом поворота,откуда светят даже не глаза,а всполохом всплывает поволока.Почти кричу: «О, не надейтесь вы!» —и страшно самому от крика этого.Полковник, друг, – не Пушкин я, увы!Кого везут? Да нет, не Грибоедова.Я слаб. Я мал. Я, правда, не злодей,не Бенкендорф, не подленький Фаддей,но это ль утешенье в полной мере?Конечно, утешают параллели,что даже и великие болелиболезнями всех маленьких людей.Был Пушкин до смешного уязвленнегромким чином, громким вздором света.И сколько раз поскальзывался онна хитром льду дворцового паркета!А Грибоедов! Сколько отнялау нас тщета посольского подворья!Тебе, создатель «Горя от ума»,ум дипломата жизнь дала от горя.Пора уже давно сказать, ей-ей,потомкам, правду чистую поведав,о «роли положительной» царей,опалой своевременной своейиз царедворцев делавших поэтов.И гений тоже слабый человек.И гению альков лукаво снится,а не одни вода и черный хлеби роковая ласка власяницы.И он подвержен страху пропастей,подвержен жажде нежности властей,подвержен тяге с быдлом быть в комплоте,подвержен поножовщине страстейв неосвещенных закоулках плоти.И гений чертит множество кругов,бессмысленных кругов среди сыр-бора,но из угрюмых глыб своих грехов,сдирая ногти, создает соборы!А если горы грудью он прорвали впереди пространство слишком гладко,то сам перед собою для порядкаиз этих глыб он ставит перевал!Пардон, пушкиновед и чеховед,не верю в подопечных ваших святость.Да, гений тоже слабый человек,но поднятый собой – не чудом – вверх,переваливший собственную слабость.И надо не сдаваться перед ленью,самих себя ломать без полумер,и у своих предтеч в преодоленье —не в слабостях – искать себе пример.Среди хулы или среди хвалыеще не раз мы, видимо, постигнем,что перевалы наши – лишь холмыв сравнении с тем пушкинским – пустынным.Мы падаем, срываемся, скользим,а перевал нас дразнит гордой гранью.Как тянет из бензинности низинк его высокогорному дыханью!И вы надейтесь, как полковник тот.Нужна надежда не для развлеченья,а чтобы стать достойными значенья,которое нам кто-то придает.Чтоб нас не утешали параллели,когда толкают слабости в провал,чтоб мы смогли, взошли, преодолели —и Пушкинский открылся перевал.1965вернуться12
ПУР – политуправление армии, запрещавшее мою песню «Хотят ли русские войны?» для исполнения, обвиняя ее в «демобилизующем настрое».