Страница 25 из 34
Римские цены
Рим напокажет и навертит,а сам останется незрим.Коли Москва слезам не верит, —не верит даже крови Рим.Он так устал от шарлатанов,от лжегероев, лжетитанов,и хочет он в тени каштановпить безобманное винцо.Быть может, столько в нем фонтанов,чтобы от новых шарлатановскрывать за брызгами лицо.В метро, трамвае, фаэтоне,в такси гонялся я за ним.За жабры брал в ночном притоне,но ускользал он по-тритоньи,неуловим, необъясним,и на асфальте и бетонеу Рима, словно акатоне,почти вымаливал я Рим.Но слишком я спешил, пожалуй,в нетрезвой скорости пожарной,что внешне трезвости мудрей.И тупики, руины, свалкипо доброте вставляли палкив колеса резвости моей.Я брел в растерянности жалкой.Гигантской соковыжималкойгудела жизнь. Я был смятен.Вокруг бежали и стояли,лудили, клеили, паяли,чинили зубы и рояли,штаны, ботинки и мадонн.В уборных грязные обмылкихранили тайны сотен рук.У баров битые бутылки,как Рима скрытые ухмылки,косясь, осклабливались вдруг:«Смотри, в такой камнедробилкетебе, что камешку, – каюк…»Кричал неон: «Кампари-сода!»В тазу детей купали. Сохлаафиша битлов. Капли соннос белья стекали у стены.И вкрадчивые, как саперы,японцы щупали соборыто с той, то с этой стороны.Все на детали разлезалось,несовместимые, казалось,но что-то трезво прорезалось,связуя частности в одно,когда в лавчонках над вещамибесстрастно надписи вещали:«Уценено! Уценено!»На книжках, временем казненных,на залежавшихся кальсонах,на всем, что жалко и смешно,на застоявшихся буфетах,на зависевшихся портретах:«Уценено! Уценено!»Я замирал, и сквозь рекламы,как будто сквозь игривый грим,облезлой львиной гривой драмыко мне проламывался Рим.И мне внезапно драма Римаоткрылась в том, что для негодо крика сдавленного мнимана свете стоимость всего.Постиг он опытом ареныи всем, что выпало затем,как перечеркивались ценылюдей отдельных и систем.И, дело доброе содеяв,он проставляет сам давнона всех зазнавшихся идеях:«Уценено! Уценено!»И если кто-то себе наспехвздувает цену неумно,то Рим уже предвидит надпись:«Уценено! Уценено!»Но Рим, на все меняя цены,в себе невольно усомнен,боясь, что сходит сам со сцены,что сам эпохой уценен.И драма Рима – драма храма,который в сутолке вековнабит богами, словно хламом,и в то же время – без богов.И в чем разгадка драмы мира?Не в том ли, что для мира мнимацена вещей, как и для Рима?И даже если мир сполнацены вещей не знает новой, —рукой насмешливо-суровойкрест-накрест прежняя цена…1965Исповедальня
Окошечко исповедальни.Сюда, во благостную тьму,потертый лик испитой дамыс надеждой тянется к нему.Дитя неапольских окраинв сторонке очереди ждет,раскрытой Библией скрываясвой недвусмысленный живот.Без карабина и фуражкикарабинер пришел на суд,и по спине его мурашкипод формой грозною ползут.Несут хозяйки от лоханей,от ипподромов игрокии то, что кажется грехами,и настоящие грехи.А где моя исповедальня?Куда приду, смиряя страх,с греховной пылью, пылью дальнейна заблудившихся стопах?Я позабуду праздность, леность,скажите адрес – я найду.Но исповедоваться лезутуже ко мне, как на беду.Чему научит исповедникзаблудших, совестью больных,когда и сам он из последнихпропащих грешников земных?!Мы ближним головы морочим,когда с грехами к нам бегут.Но говорят, что люди, впрочем,вовсю на исповедях лгут.А исповедник, это зная,и сам спасительно им лжет,и ложь уютная, двойнаяприятно нежит, а не жжет.Но верить вере я не вправе,хоть лоб о плиты размозжи,когда, почти как правда правде,ложь исповедуется лжи.1965, НеапольФаккино[11]
Неповоротлив и тяжел,как мокрое полено,я с чемоданами сошелна пристани в Палермо.Сходили чинно господа,сходили чинно дамы.У всех одна была беда —все те же чемоданы.От чемоданов кран стонал —усталая махина,и крик на площади стоял:«Факкино! Эй, факкино!»Я до сих пор еще всерьезне пребывал в заботе,когда любую тяжесть несв руках и на загорбке.Но постаренье наше вдругна душу чем-то давит,когда в руках – не чувство рук,а чувство чемоданов.Чтоб все, как прежде, – по плечу,на свете нет факира,и вот стою, и вот кричу:«Факкино! Эй, факкино!»И вижу я – невдалекена таре с пепси-колой,седым-седой, сидит в тенькеносильщик полуголый.Он козий сыр неспешно ест,откупорена фляжка.На той цепочке, где и крест, —носильщицкая бляшка.Старик уже подвыпил чуть.Он предлагает отхлебнуть.Он предлагает сыруи говорит, как сыну:«А я, синьор, и сам устал,и я бы встал, да старый стал, —уж дайте мне поблажку.Синьор, поверьте, – тяжелотаскать чужое барахлои даже эту фляжку.И где, синьор, носильщик мой,когда один тащу домойв одной руке усталость,в другой – тоску и старость?Синьор, я хныкать не люблю,но тело как мякина;и я шатаюсь и хриплю:«Факкино! Эй, факкино!»Отец, я пью, но что-то трезв.Отец, мне тоже тяжко.Отец, единственный мой крест —носильщицкая бляшка.Как сицилийский глупый мул,таскаю бесконечнои тяжесть чьих-то горьких мук,и собственных, конечно.Я волоку, тая давносам над собой усмешку,брильянты мира и дерьмо,а в общем, вперемешку.Обрыдла эта маета.Кренюсь – вот-вот я рухну.Переменил бы руку,да нет, не выйдет ни черта:другая тоже занята.Ремни врезаются в хребет.В ладони окаянно,полны обид, подарков, бед,врастают чемоданы.И все бы кинуть наконец,да жалко мне – не кину…Да и кому кричать, отец:«Факкино! Эй, факкино!»Мы все – носильщики, отец,своих и старостей и детств,любвей полузабытых,надежд полуубитых.И все носильщики влачатчужой багаж безвинно,и все носильщики кричат:«Факкино! Эй, факкино!»1965вернуться11
Факкино – носильщик (итал.).