Страница 19 из 34
Бал выпускниковБал, бал, бал, бал на Красной площади!Бал в двенадцать баллов — бал выпускников!Бабушка, вы мечетесь, бабушка, вы плачете, —ваша внучка бабушка, уже без каблуков.Платье где-то лопнуло,бусы — в грязь,и на место Лобноевнучка взобралась.Где стоял ты, Стенька,возле палача — абитуриенткапляшет ча-ча-ча.Бутылки из-под сидра, гитары и транзисторы,притопы и прихлопы составили оркестр,и пляшет площадь Красная, трясется и присвистывает —не то сошел Антихрист, не то Христос воскрес.Бледные дружинникиглядят, дрожа,как синенькие джинсикидают дрозда.Лысый с телехроники,с ног чуть не валясь,умоляет: «Родненькие,родненькие — вальс».Но на просьбы робкие —свист, свист,и танцуют родненькиетвист, твист…Бродит среди праздника,словно нелюдим,инженер из Братскас ежиком седым.Парни раззуденныепляшут и поют.Петьку в разбуденовкев нем не узнают.«Что, вам твист не нравится?»«Нет, совсем не то, —просто вспоминаетсякое-что…»Ни к чему агитки,только видит они парней Магнитки,и ее бетон.…Пляшут парни на бетоне,пляшут пять чубов хмельных.Пляшут парни, наподобьевиноделов чумовых.Пляшут звездные, лихиеразбуденовки парнейпляску детства индустрии,пляску юности своей.Ты смеешься звонко,девчушка под Брижитт,ну а где-то Соньканеподвижная лежит.…Бал, бал, бал на Красной площади!Бывший Петька смотрит из-под седины:«Хоть и странно пляшете — здорово вы пляшете!только не забудьте, как плясали мы…»…Что ты, Сонька, странно смолкла?Что ты, Сонька, не встаешь?Книжку тоненькую МОПРапросадил бандитский нож…Тот бетон, ребята, мы для вас месили,и за это самое мстили нам враги.Не забудьте, «гвоздики» или «мокасины»,Сонькины разбитые сапоги…Бал! Бал! Бал все веселее!Ну а струйка алая на торцах жива,и порой выкатывается из-за мавзолеяСтенькина отрубленная голова…Ночь поэзииСкрипело солнце на крюке у крана,спускаясь в глубь ангарской быстрины.Стояла ГЭС, уже темнея справа,и вся в закате – с левой стороны.Она играла Ангарой взметеннойи сотворяла волшебство с водой,ее впуская справа темной-темной,а выпуская слева – золотой.Шалило море с блестками рыбешек,с буйками и прибрежным ивнякоми баловалось – вправду, как ребенок,что погремушкой, нашим катерком.И худенькая женщина шептала,забыв при всех приличья соблюдать,припав щекой к тельняшке капитана:«Ах, Паша-Паша, что за благодать!»И он ее рукой в наколках обнял,свободною рукой держа штурвал.«Муж и жена… — они поэты оба…» —матросик рыжий мне растолковал.Я наблюдал за странною семьейпоэтов. Был уже немолод Павел,но буйно, по-мальчишьи, чуб седойна синие есенинские – падал.Да и она была немолода.Виднелись из-под гребня на затылке,сквозь краску проступая иногда,сединки в шестимесячной завивке.И кожа ее красных тяжких рук,как и у всех стиравших много женщин,потрескалась… Но пробивалось вдругдевчоночье живое в их движеньях.И с радостной смущенностью в глазах,как если бы ей взять и нарядиться,на месяц бледный мужу показав,она сказала вздохом: «Народился…»Причалил катер к берегу, и Павелнам объявил начальственно привал.Кто хворост нес, а кто палатки ставил,а кто уже бутылки открывал.Стемнело. За сплетеньем звезд и ветокневидимо шумела Ангара.Кулеш в котле клохтал. Под мокрым ветромкренились крылья красные костра.Ну а матросик шустрый тот — Серенька —аккордеон трофейный развернул,ремень плечом напряг, взглянул серьезно,а после подмигнул и – резанул!Он то мотал кудрявой головою,то прыгал чертом на одной ноге,как будто рыжик, приподнявший хвоюв угрюмо настороженной тайге.В траву за поллитровкой поллитровкушвыряли мы, смыкаясь все тесней,а то, что иглы падали в «зубровку»,так с ними было даже и вкусней.И я себя почувствовал собою,и я дышал отчаянно, легко,и было мне так чисто, так свободно,а все иное было далеко.Тут попросили почитать, и сновапочувствовал я где-то в глубине:нет у меня чего-то основного,что нужно этим людям, да и мне.Стихи свои расставив на смотру,я, мучась, выбирал. Не выбиралось,а поточней сказать – не вымерялосьпо этим лицам, соснам и костру.Ну а Серенька – под сосновый шелестс грустцой кладя на инструмент високи пальцами на клавиши нацелясь,спросил меня привычно: «Под вальсок?»Не понял я, а он в ответ на этовздохнул, беря обиженно пассаж:«Я думал, что умеют все поэтыпод музыку читать, как Пашка наш…»Прочел я что-то… После вышел Павел.Взглянул высокомерно и темно,ремень матросский с якорем оправил,чуб разлохматил и кивнул: «Танго!»И стал читать нахмуренно… Сквозь всехглядел, шатаясь, как при шторме, тяжко.Рука терзала драную тельняшкутак, что русалки лезли из прорех.«Забудьте меня, родственники, дети,забудь меня, ворчащая жена!Я молодой! Уйду я на рассвететуда, где ждет лучистая Она.И я ее ласкать на травах будуи ей сплетать из орхидей венки,и будут о любви трубить повсюдугерольды наши – майские жуки.Не будет облаков над нами хмурых,ни змей, ни скорпионов на пути,а будут астры в белых куафюрахза нами, словно фрейлины, идти!»И мы молчали добро, осененнои улыбались кротко и светло…«Ну что – сильно?» – торжествовал Серенькаи я ответил искренне: «Сильно!»А между тем «ворчащая жена»на выпады нисколько не ворчала.Она кулеш мешала и молчала,в свой отрешенный мир погружена.Чему-то, нам неслышному, внимая,глядела на трещавшее смолье…А Павел сделал жест широкий: «Майя,ну что ты там сидишь? Прочти свое…»И Майя, почему-то сняв сережки,с ним рядом так хрупка и так мала,в круг вышла, робко стала посередке,потом кивнула ждущему Сереньке:«Страдания…» — и тихо начала:«Уж вы, очи мои, мои очи.Я не знаю, в чем ваша вина.Слез моих добивались то отчим,то бескормица, то война.И как будто ему станет легче,если буду я плакать от мук,добивался их, душу калеча,мой любимый неверный супруг.Мои очи тоской тяжелеют,да не очи, а просто глаза,и никто меня не пожалеет —хоть катись золотая слеза…»Но, творческую зависть, видно, спрятав,муж проворчал с цигаркою во рту;«Безвыходно… Насчет меня неправда…»А Майя: «Ладно, с выходом прочту…»И на обрыве самом встала Майяперед костром, светясь в его огне,глаза куда-то к звездам поднимая,рукою обращаясь к Ангаре:«Ангара моя, Ангарушка,ты куда бежишь? Постой!Я стою бледней огарочка,над твоею синетой.Помнишь парня – звали Пашкою?Он далеко заплывал.В косу мне, тобою пахнувшую,он саранки заплетал.Сколько желтого пескув туфельки насыпалось!Сколько раз мы целовались,а я не насытилась!Где теперь вы, туфли-лодочки,где ты, зорюшка-коса?Убежала моя молодость,словно с колышком коза.Ангара моя, Ангарушка,сколько жалуешь ты нам!Над тобой белее гаруса —залюбуешься! – туман.Над тобою – ели-сосенки,мишек умные глаза.Словно маленькие солнышки,в тебе ходит хайрюза.И летают утки-уточки, и пичуги гомонят,ну а губы шутки-шуточкидавно не говорят.Я, как белочка бедовая, —только зубки выщерблены!Я, как шишечка кедровая, —да орешки выщелканы!Ангара моя, Ангарушка,ты мне счастье нагадай,Не забуду я отдарочка,только молодость мне дай.Ты впусти меня, плотина,вместе с буйною водой,ну а выпусти, плотина,молодою-молодой.Ты свети, свети, плотина,через горы и леса!Ты сведи, сведи, плотина,все морщиночки с лица!»Ты с «выходом» прочесть хотела, Майя!Я понял тебя, Майя… Выход в том,чтоб озарял нас, души просветвляя,тот свет, который сами создаем.И думал я еще о нашей тягек поэзии… О, сколько чистых душк ней тянется, а вовсе не стиляги,не «толпы истерических кликуш»!И стыдны строчки ложные, пустые,которые везде – и у костров таких, —стихи читает чуть не вся Россияи чуть не пол-России пишет их.Я вспомнил, как в такси московском ночью,вбирая мир в усталые глаза,немолодой таксист, дымивший молча,мне прочитал свой стих, не тормозя:«Жизнь прошла… Закрылись карусели…Ну, а я не знаю, как мне быть.Я б сумел тебя, Сергей Есенин,не в стихах, так в петле заменить!»И пишут, пишут – пусть корявым слогом,но морщиться надменно, право, грех,и если нам дано хоть малость богом,то мы должны писать за всех, для всех!Ведь в том, что называют графоманством,Россия рвется, мучась и любя,тайком, тихонько или громогласно,но выразить, но выразить себя!Так думал я, и, завершая праздник,мы пели песни дальней стариныи много прочих песен – самых разных,да и «Хотят ли русские войны?..»И, черное таежное мерцаньеглазами Робеспьера просверлив,бледнея и горя, болгарин Цаневчитал нам свой неистовый верлибр.«Живу ли я?«Конечно…» – успокаивает Дарвин.Живу ли я?«Не знаю…» – улыбается Сократ.Живу ли я?«Надо жить!» – кричит Маяковскийи предлагает мне свое оружие,чтобы проверить, живу ли я».Кругом гудели сосны в исступленьеи дождь шипел, на угли морося,но мы, смыкаясь, будто в наступленье,запели под гитару Марчука:«Но если вдруг когда-нибудь мне уберечься не удастся,какое б новое сраженье ни покачнуло шар земной —я все равно паду на той, на той, далекой, на гражданскойи комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной…»[10]Я счастлив, что в России я родилсясо Стенькиной шальною головой.Мне в Братской ГЭС мерцающе раскрылся,Россия, материнский образ твой.Еще немало на земле рабов,еще не все надсмотрщики исчезли,но ненависть всегда бессильна, еслине созерцает – борется любовь.Нет чище и возвышенней судьбы —всю жизнь отдать, не думая о славе,чтоб на земле все люди были вправесебе самим сказать: «Мы не рабы».Братск – Усть-Илим – Суханово – Сенеж – Братск – Москва1964–1997Последний окончательный вариант поэмывернуться
10
Б. Окуджава.