Страница 18 из 34
Тени наших любимыхЕсть обычай строителей, древней Элладой завещанный:если строишь ты дом, то в особенно солнечный деньдолжен ты против солнца поставить любимую женщинуи потом начинать, первый камень кладя в ее тень.И тогда этот дом не рассохнется и не развалится:станут рушиться горы, хрипя, а ему ничего,и не будет в нем злобы, нечестности, жадности, зависти —тень любимой твоей охранит этот дом от всего!Я не знаю, в чью тень первый камень положен был в Братске когда-то,но я вижу, строители, только всмотрюсь,как в ревущей плотине скрываются тихо и святотени ваших Наташ, ваших Зой, ваших Зин и Марусь.И вы знайте, строители, – вел я нелегкую стройкуи в несолнечный день моего бытияположил этой сложной поэмы неловкую первую строчкув тень любимой моей, словно в тень моей совести, я.И когда мы построим, хотя это трудно, — для наших потомков дорогу,нам не надо оркестров, не надо речей и наград —пусть, как добрые ангелы, юно, тревожно и строготени наших любимых ее охранят!ИскусствоМне сказал монтажник Слава Лучкин:«Ну-ка, парень, сядь и закури!Знаю, есть писатели и лучше,но люблю я Сент-Экзюпери.И порою кажется мне ночью:в самолете пристальном своемвсе летает этот чертов летчики следит за тем, как мы живем».Мы молчали в сумраке таежном.Было еще долго до зари,и мерцала ГЭС крылом тревожнымсамолета Сент-Экзюпери…Мне сказал прораб Спартак Сорокин:«Я на водку время не гублю.Век у нас, по-моему, серьезный —музыку серьезную люблю.И, скидая грязную рубаху,лишь с работы вечером вернусь,я бросаюсь к Шуберту и Баху,к Скрябину и Мусоргскому рвусь.И лежу, и кружатся пластинки,ну а у дверей, оцепенев,как щенята, слушают ботинки,на которых глина и цемент…»И сказала мне конструктор Клаваоколо старинного скита:«У меня есть что-то вроде клада —тоненькие книжечки «Скира».Вижу я в тайге сады Гогенаи Сезанна сизые стога.Брезжут мне сквозь брызги автогенаголубые девочки Дега.Вы уж за фантазию простите,но, когда метелица свистит,весь в снегу, роденовский Мыслительу плотины на краю сидит…»И само не знаешь ты, искусство,что на этом дальнем берегусветом ты тащило нас из гнусак будущему свету сквозь тайгу.Скалы и деревья мы валили,да и сами падали без сил,но свою Кабирию Феллиник нам на самосвале привозил.Разделяя с нами все мытарства,шел Толстой в неистовых снегах,Достоевский мучился, метался,Горький брел с ребенком на руках.И недаром, полная пророчеств,будто бы бушующая мысль,ГЭС, ты по-бетховенски рокочешь,ГЭС, по-маяковски ты гремишь!Маяковский…И, вставши у подножья Братской ГЭС,подумал я о Маяковском сразу,как будто он костисто, крупноглазов ее могучем облике воскрес.К нему не подступиться с меркой собственной,но, ощущая боль и немоту,могу представить все, но Маяковскогов тридцать седьмом представить не могу.Что было б с ним, когда тот револьверне выстрелил? Когда б он жив остался?Быть может, поразумнел! Поправел?Тому, что ненавидел, все же сдался?А может, он ушел бы мрачно в сторону,молчал, зубами скрежеща, вдали,когда ночами где-то в «черных воронах»большевиков большевики везли?Не верю! Несгибаемо, таранящеон встал бы и обрушил вещий гром,и, в мертвых ставший «лучшим и талантливейшим»,в живых — он был объявлен бы врагом.Пусть до конца тот выстрел не разгадан,в себя ли он стрелять нам дал пример?Стреляет снова, рокоча раскатом,над веком вознесенный револьвер —тот револьвер, испытанный на прочность,из прошлого, как будто с двух шагов,стреляет в тупость, в лицемерье, в пошлость:в невыдуманных — подлинных врагов.Он учит против лжи, все так же косной,за дело революции стоять.В нем нам оставил пули Маяковский,чтобы стрелять, стрелять, стрелять, стрелять.