Страница 12 из 34
Бетон социализма«Бабья кровь от века рабья…» —говорил снохач Зыбнов,желтым ногтем выкорябываямясо из зубов.И в избе хозяйской сохла,как полынный стебелек,без отца и мамки Сонька,чуть повыше, чем сапог.И ждала расправы скорой,где-то сунута в муку,та нагайка, свист которойпомнят Питер и Баку.Год за годом шли. Сменялисьлед, вода, вода и лед.Соньке стукнуло семнадцатьпод гуденье непогод.Засугробили метелиприуральские края,но в крови батрацкой пелипугачевские кровя.И, платком лицо закутав,вся в снегу, белым-бела,Сонька вышла в ночь за хутор,и пошла она, пошла.В той степи обледенелойв свисте сабель и свинцаподкосило пулей «белой»ее «красного» отца.И к горе, горе Магнитной,хоть идти невмоготу,Сонька шла с одной молитвойразыскать могилу ту.Но у самой у МагниткиСонька встала, замерла:ни могилы, ни могилкиа лопатам нет числа.Прут машины озверенно,тачек стук и звяк лопат,и замерзлые знаменакрасным льдом своим гремят.И хотя земля чугунна —тыщи сонек землю бьют,тыщи сонек про Коммунупесню звонкую поют.Сонька ткнула грунт несмело,но за свой батрацкий срокчто-ничто – копать умела:черенок есть черенок.И щербатая Тамаркаей сказала прямо в лоб:«Выше голову, товарка,ты же – красный землекоп!»И на Сонькину лопатузагляделся, покорен,первый здешний экскаватор —иностранец «Марион».Ватник латан-перелатани лоснится, как супонь,но не лапан-перелапан —ты попробуй Соньку тронь!Не смушало в той эпохеСоньку, гордую собой,то, что драные опоркина ногах ее зимой.И носила летом гордодве галоши прехудыхфирмы «Красный треугольник»,их бечевкой прихватив.Лишь во сне ее укромномплыли где-то там вдалисапоги, сверкая хромом,словно чудо-корабли.Комсомола член и МОПРа…Почему же у неепод глазами часто мокро?Немарксистское нытье!..Петька, чертовый бетонщикв разбуденовке своей,ты с товарищем потоньше…Удели вниманье ей!…С окон сыплется замазкана коттеджах инспецов.Под горой Магнитной пляска,да такая, что Аляскагде-то вскинула от хряскак небу мордочки песцов.Пляшут парни на бетоне,пляшут пять чубов хмельных.Пляшут парни наподобьевиноделов чумовых.Пляшут звездные, лихиеразбуденовки парнейпляску детства индустрии,пляску юности своей.Ноги стонут, ноги тонут,но гремит, бросая в дрожь,над трясиною бетонаперекопское «Даешь!»А при бусах и сережках,позабыв про Перекоп,ходит в хромовых сапожкахСонька – красный землекоп.Сонька год почти копиласвои кровные рублии – неясно где – купилаэти чудо-корабли.Только зря ты, Сонька, ходишь,замышляя воровство,зря украсть у пляски хочешь,Сонька, Петьку своего.Ну-ка, Сонька, не фасонь-ка,не боись, иди сюда!На твоих ресницах, Сонька,буржуазная вода.Петька твой ногами пашет,пляшет носом и вихром,он рукою тебе машет —позабудь про этот хром!И, веселая, живая,так чертовски молода,светит, Соньку зазывая,с разбуденовки звезда.Еще малость плачет Сонька,но звездою тянет он,и уже мыском тихонькоСонька трогает бетон.Соньку чуть вперед шатнуло.Сонькин дух, как видно, слаб.Сапоги едва шагнули,и бетон их сразу – цап!Сонька руку выгибает,а в глазах – круги, круги…Пляшет Сонька… Погибают,погибают сапоги!И летит, чистейше брызнув,с щек горящих – не беда! —на бетон социализмабуржуазная вода.Призраки в тайгеТо не клюквой хрустят мишки-лакомкине бобры свистят, встав на лапочки,не сычи кричат, будто при смерти, —возле Братской ГЭС бродят призраки.Что угрюм, воевода острожный?Али мало ты высек людей?Али мало с твоею-то рожейперепортил тунгусок, злодей?!Здесь, на ГЭС, увидав инородца,ты не можешь все это постичь.Твое хапало к плетке рвется,да истлела она, старый хрыч!Эй, купцы, вы чего разошлись?Что стучите костями от злости?Ну зачем вы жирели всю жизнь?Все равно в результате – кости…Господин жандарм, господин жандарм,как вам хочется кузькину матьпоказать вольнодумцам и прочим жидам,да трудненько теперь показать!Протопоп Аввакум, ты устал от желез.Холодна власяница туманов.Ты о чем размышляешь у Братской ГЭСсреди тихих, как дети, шаманов?Эй, старатель с киркой одержимой,с деревянным замшелым лотком,мы нашли самородную жилуили просто долбим на пустом?О, петербургские предтечи,в перстах подъемля те же свечи,ответьте правнукам своим —из вашей искры возгорелосьтакое пламя, как хотелосьего увидеть вам самим?«Динь-бом… Динь-бом…» — слышен звон кандальный.«Динь-бом… Динь-бом…» Путь сибирский дальний.«Динь-бом… Динь-бом…» — слышно там и тут.Нашего товарища на каторгу ведут.Вы ответьте, кандалы, так ли мы живем,с правдой или же с неправдой черный хлеб жуем?Вы ответьте из ночи,партизаны, избачи:гибли вы за нас, таких,или — за других?!Слышу, в черном кедрачекто-то рядом дышит.Слышу руку на плече…Вздрогнул я: Радищев!«Давным-давно на месте Братской ГЭСя проплывал на утлой оморочкес оскоминой от стражи и морошки,но с верою в светильниках очей.Когда во мрак все погрузил заход,я размышлял в преддверии восходао скрытой силе нашего народа,подобной скрытой силе этих вод.Но, озирая дремлющую ширь,не мыслил я, чтоб вы преобразилитюрьмой России бывшую Сибирьв источник света будущей России.Торжественно свидетельствуют мнео вашей силе многие деянья,но пусть лелеет сила в глубинеобязанность святую состраданья.А состраданье высшее – борьба…Я мог слагать в изящном штиле песнипро серафимов, про ланиты, персии превратиться в сытого раба.Но чьи-то слезы, чьих-то кляч мослымне истерзали душу, словно пытка,когда моя усталая кибиткатряслась от Петербурга до Москвы.Желая видеть родину другой,без всякой злобы я писал с натуры,но, корчась, тело истины нагойхрустело в лапах ласковых цензуры.Понять не позволяла узость лбов,что брезжила сквозь мглистые страницы,чиста, как отсвет будущей денницы,измученная к родине любовь.И запретили… Царственно кратка,любя свободу, но без постоянства,на книге августейшая руказапечатлела твердо: «Пашквилянство».Но чувствовал я в этой книге силуи знал: ей суждено себя спасти,прорваться, продолбиться, прорасти…Я с чистою душой поехал в ссылкуи написал, как помнится, в пути:«Я тот же, что и был, и буду весь мой век —не скот, не дерево, не раб, но человек».Исчез Радищев… Глядя ему вслед,у Братской ГЭС всепоглощенно, тайноо многом думал я, и не случайноприпомнил я, как написал поэт:«Авроры» залп. Встают с дрекольем села…Но это началось в минуту ту,когда Радищев рукавом камзолаотер слезу, увидев сироту…»[9]И думал я, оцепенело тих:достойны ли мы призраков таких?Какие мы? И каждый ли из нассумеет повторить в свой трудный час:«Я тот же, что и был, и буду весь мой век —не скот, не дерево, не раб, но человек…»вернуться
9
Е. Винокуров.