Страница 8 из 42
Третья память
У всех такой бывает час:тоска липучая пристанет,и, догола разоблачась,вся жизнь бессмысленной предстанет.Подступит мертвый хлад к нутру.И чтоб себя переупрямить,как милосердную сестру,зовем, почти бессильно, память.Но в нас порой такая ночь,такая в нас порой разруха,когда не могут нам помочьни память сердца, ни рассудка.Уходит блеск живой из глаз.Движенья, речь – все помертвело.Но третья память есть у нас,и эта память – память тела.Пусть ноги вспомнят наявуи теплоту дорожной пыли,и холодящую траву,когда они босыми были.Пусть вспомнит бережно щека,как утешала после дракидоброшершавость языкавсепонимающей собаки.Пусть виновато вспомнит лоб,как на него, благословляя,лег поцелуй, чуть слышно лег,всю нежность матери являя.Пусть вспомнят пальцы хвою, рожь,и дождь, почти неощутимый,и дрожь воробышка, и дрожьпо нервной холке лошадиной.И жизни скажешь ты: «Прости!Я обвинял тебя вслепую.Как тяжкий грех, мне отпустимою озлобленность тупую.И если надобно платитьза то, что этот мир прекрасен,ценой жестокой – так и быть,на эту плату я согласен.Но и превратности в судьбе,и наша каждая утрата,жизнь, за прекрасное в тебетакая ли большая плата?!»3 апреля 1963, КоктебельСмеялись люди за стеной
Е. Ласкиной
Смеялись люди за стеной,а я глядел на эту стенус душой, как с девочкой больнойв руках, пустевших постепенно.Смеялись люди за стеной.Они как будто измывались.Они смеялись надо мной,и как бессовестно смеялись!На самом деле там, в гостях,устав кружиться по паркету,они смеялись просто так, —не надо мной и не над кем-то.Смеялись люди за стеной,себя вином подогревали,и обо мне с моей больной,смеясь, и не подозревали.Смеялись люди… Сколько разя тоже, тоже так смеялся,а за стеною кто-то гаси с этим горестно смирялся!И думал он, бедой гоними ей почти уже сдаваясь,что это я смеюсь над ними, может, даже издеваюсь.Да, так устроен шар земнойи так устроен будет вечно:рыдает кто-то за стеной,когда смеемся мы беспечно.Но так устроен шар земнойи тем вовек неувядаем:смеется кто-то за стеной,когда мы чуть ли не рыдаем.И не прими на душу грех,когда ты мрачный и разбитый,там, за стеною, чей-то смехсочесть завистливо обидой.Как равновесье – бытие.В нем зависть – самооскорбленье.Ведь за несчастие твоечужое счастье – искупленье.Желай, чтоб в час последний твой,когда замрут глаза, смыкаясь,смеялись люди за стеной,смеялись, все-таки смеялись!5 апреля 1963, КоктебельЭкскаваторщик
Л. Марчуку
Ах, как работал экскаваторщик!Зеваки вздрагивали робко.От зубьев, землю искарябавших,им было празднично и знобко.Вселяя трепет, онемение,в ковше из грозного металлаземля с корнями и каменьяминад головами их взлетала.И экскаваторщик, таранившийотвал у самого обрыва,не замечал, что для товарищейнастало время перерыва.С тяжелыми от пыли векамион был неистов, как в атаке,и что творилось в нем, не ведаливсе эти праздные зеваки.Случилось горе неминучее,но только это ли случилось?Все то, что раньше порознь мучило,сегодня вместе вдруг сложилось.В нем воскресились все страдания.В нем – великане этом крохотном —была невысказанность давняя,и он высказывался грохотом!С глазами странными, незрячимион, бормоча, летел в кабиненад ивами, еще прозрачными,над льдами бледно-голубыми,над голубями, кем-то выпущенными,над пестротою крыш без счета,и над собой, с глазами выпученнымизастывшим на доске Почета.Как будто бы гармошке в клапаны,когда околица томила,он в рычаги и кнопки вкладывалсвою тоску, летя над миром.Летел он… Прядь упрямо выбилась.Летел он… Зубы сжал до боли.Ну, а зевакам это виделоськрасивым зрелищем – не боле.6 апреля 1963, Коктебель