Страница 15 из 42
Опять на станции Зима
Боюсь, читатель, ты ладоньюприкроешь тягостность зевка.Прости мне кровь мою чалдонью,но я тебе опять долдонюо той же станции Зима.Зима! Вокзальчик с палисадом,деревьев чахлых полдесятка,и замедляет поезд ход,и пассажиры волосатов своих пижамах полосатых,как тигры, прыгают вперед.Я возвратился после странствий,покрытый пылью Англий, Франций,и пылью слухов обо мне,и – буду прям – не на коне.Я возвратился не в почете,а после критики крутой,полезной нам… (в конечном счете…),и с лаской принят был родней.И дядя мой Андрей в итогесказал такие мне слова:«Не раскисай. Есть руки, ноги,и даже вроде голова.Закон у нас хороший есть —кто не работает, не ест».И, как герой труда, геройския ел, простак, да есть мастак,но предложили мне по свойски:«Ты почитал бы нам, земляк…»Я намекал на что-то сложноот слов мучительных в поту,но был отвод не принят, словноне понимали, что плету.Мне брюки гладила сестренкаи утешала горячо —то с женской нежностью, то строго:«Все будет, Женька, хорошо…»Я не робел перед Парижем,когда свистел он и ревел,но перед залом тем притихшимдевчат рабочих и парнишекя, как ребенок, оробел.Стоял я вроде истукана,не в силах сделать первый шаг,но вдруг оттуда, из туманауслышал я: «Давай, земляк…»И я вздохнул светло и просто,как будто вдруг меня спасла,перекрывая эту пропасть,прямая крепкая сосна.И мне казалось – постепенновсе раздвигались эти стены,и вся в огнях и зеленяхгудками Волги и Ураластрана звала и ободряла:«Давай, земляк… Давай, земляк…»Меня в Москве, кусая, жаля,«народным гневом» напужали,но вместо яда молокомне дал народ, к Москве небрежен,и не забуду я, как неженбыл гнев народа моего…1963Зиминский мэр
…Лишь некто – важно и достойнов костюме серого бостона,в полуботинках цвета бежне аплодировал – хоть режь.Сидел он мрачно и набухло,прищурив левый глаз, как будтовсе брал в уме на карандаш,и выражал гримасой кисло, —мол, в этом я не вижу смысла,а если вижу – то не наш.Глядел он, сам себя терзая,на аплодировавших в зале,подозревая зал на треть,он, правда, хлопнул раз в ладоши,но на свои ладоши тожестал подозрительно глядеть.И после вечера тот нектоуже при шляпе для комплектасебя представил у крыльцанемногословно и спокойно:«Я – председатель исполкомаи, так сказать, я от лица…Такое мненье есть у ряда —не все у вас в стихах, как надо.Вот, скажем то, что про Зиму.Масленку мы давно изжили,а вы стихи о ней сложили —отстали, судя по всему.Вот взять хотя бы для примераменя… Я родом из крестьян,ну а теперь дорос до мэра,как говорят у англичан».Мэр половодьем разливался —уже в глазах он расплывался,а я молчком, молчком, молчкоми в ночь – бочком, бочком, бочком.Я после критики могутнойпобрел с орешками в горстиво мгле, нежизненно мазутной,и по нежизненной грязи.Совсем нежизненные бабы,подвыпив, пели под гармонь.Совсем нежизненно на баневисело краткое: «Ремонт».И смазчики, почти условны,все в негативнейшей пылидавно изжитые масленкив руках нежизненно несли.Ах, председатель исполкома,прости, что смылся без поклона.От обвинений воздержись.На жизнь все это не походит?Так что ж, по-твоему, выходит,она нежизненная – жизнь?Еще так много будет мэровучить, да и ловчить умелых.Их плетью не перешибу.Бессмертным стану ли по праву?Переживу ли свою славу?Но мэров я переживу.1963У военкомата
Под колыбельный рокот рельсовусталой смазчицей экспрессовдремала станция Зима.Дремал и шпиль на райсовете,дремал и пьяница в кюветеи сторож у «Заготзерна».Совсем зиминский, не московский,я шел и шел, дымя махоркой,сквозь шелест листьев, чьи-то сны.Дождь барабанил чуть по жести…И вдруг я вздох услышал женский:«Ах, только б не было войны!..»Луна скользнула по ометам,крылечкам, ставням и заплотам,и, замеревши на ходу,я, что-то вещее почуя,как тень печальную ночную,увидел женщину одну.Она во всем, что задремало,чему-то тайному внимала.Ей было лет уже немало —не меньше чем за пятьдесят.Она особенно, по-вдовьиперила трогала ладоньюпод блеклой вывеской на доме:«Зиминский райвоенкомат».Должно быть, шла она с работы,и вдруг ее толкнуло что-тонеодолимо, как волна,к перилам этим… В ней воскреславойна без помпы и оркестра,кормильца взявшая война.Вот здесь, опершись о перила,об эти самые перила,молитву мужу вслед творила,а после шла, дитем тяжка,рукою правою без силыопять касаясь вас, перила,а в левой мертвенно, остылобумажку страшную держа.Ах, только б не было войны!(Была в руках его гармошка…)Ах, только б не было войны!(…была за голенищем ложка…)Ах, только б не было войны!(…и на губах махорки крошка…)Ах, только б не было войны!(…Шумел, подвыпивший немножко:«Ничо, не пропадет твой Лешка!»Ну а в глазах его сторожкоглядела боль из глубины…)Ах, только б не было войны!1963