Страница 3 из 133
Жизнь — такая сложная и одновременно простая штука, подумал он. Сейчас, наверное, размышления оставались его единственным выходом из сложившейся ситуации, нет, скорее даже не выходом, а способом убить время. А с другой стороны, какая разница, если он только что видел мёртвого человека, сидящего перед ним за столом и сказавшего «Ты можешь мне доверять»! А ведь, чёрт возьми, только вчера он… Это слово как-то резко ударило по невидимой ране, отдавшись в голове гулким эхом потерянной мысли. Вчера, вчера, вчера… Он не заметил, как стал много раз проговаривать его вслух, пытаясь понять, что с ним не так, почему оно не вызывает цветных, событийных образов, как обычно. Зато были ассоциации, особенно эти слова: «память стареет так же, как и люди» — кажется, это написал Локк. Так может он просто не заметил, как постарел? И как-то сразу мучительно не захотелось сидеть здесь, Фабула подумал, что нужно куда-нибудь пойти — куда надо, как обычно, как всегда, хоть «вчера» из головы совсем не исчезло.
С ещё посеревшего неба снова заморосил дождь. Обычно осени тёплые, но в этом городе бесконечные, где-то далеко окутанные туманом улицы и проспекты продувались ветром насквозь, отчего даже в тёплую куртку пробирался необычно зимний холод. Люди, пытаясь спрятать руки и голову, плотнее укутывались в куртки и шарфы, становясь больше похожими на округлые комья ваты, чем на живых существ. Фабула, избавившись от нездорового выражения лица, напустил на себя обычный скучный вид и вяло зашагал к центру. Над головой свисали безвкусные, корявые балконы, неумело собранные из материалов вроде фанеры и шифера, соединённые вереницами стрекочущих проводов и бельевыми верёвками.
Лабиринт сам вывел его к мосту. Фабула неосознанно шёл на шум воды, заглушающей все остальные звуки, оказавшимися на её фоне просто ненужными. Под мостом, через системы преград и искусственных каналов далеко внизу, в туманной дымке, взлетали и падали рокочущие потоки. На фоне дамбы и водопада мост, и он сам, стоящий на нём, показались Фабуле ужасно хрупкими, как будто любое движение реки могло стереть саму память о них. Теперь Фабула никак не мог отделаться от ощущения, что всё это время он шёл только сюда. Водопад внушал благоговейный трепет даже его искорёженной душе, он восхищался им, как ребёнок, впервые увидевший летний дождь или почувствовавший объятия матери, означающие «тебя любят», он вникал в его суть, дышал его воздухом, стараясь максимально почувствовать что-то недоступное, что-то запретное, манящее, будто сейчас он был «один», а весь остальной мир «вместе».
На другой стороне, наполовину скрытой ещё не исчезнувшим туманом, послышались выстрелы. Фабула словно только этого и ждал. Ноги сами понесли его вперёд, а пистолет плавно выскользнул из спрятанной в складках плаща кобуры прямо в жёсткую руку. Резко перещёлкнул затвор и он перешёл на лёгкий бег. Недалеко уже слышались голоса — все мужские, но не грубые, скорее немного незрелые. Фабула позволил себе полностью сосредоточиться на своих реакциях и не думать. Из дымки наконец показались четверо фигур, трое из них зажали четвёртого в угол, в отрывках речи слышались оскорбления и угрозы. Метрах в пяти, дальше от края, лежал мёртвый человек в синей форме — полицейский — с двумя отверстиями от пуль. Дальше Фабула больше не мог себя контролировать — пистолет резко вскинулся вверх и сделал три точных выстрела, один за другим, оборвав жизнь троих людей и спасая бедолагу на краю моста, который сразу рванул наутёк, заплетаясь в подкосившихся ногах. Фабула ничего не чувствовал. Казалось, от первого убийства, а тем более от трёх должно стать плохо, вывернуть, можно хотя бы заплакать, но в его глазах читалось хладнокровие, будто он совершал такое десятки, сотни, тысячи раз, и каждый из них был таким.
Фабула стоял и незряче смотрел на три трупа, валяющиеся перед ним. Наверное, прошло не меньше получаса, прежде чем с другой части моста набежала толпа, вооружённая автоматами. Они что-то громко кричали, даже использовали рупор, но он не слышал их и не собирался слушать. Фигурки в синем суетились, прятались за что-то, направляли на него оружие. Над головой просвистели пули, а в руку воткнулось что-то жесткое и неудобное. Фабула не чувствовал боли, и это пугало его больше всего остального, всё тело стало похоже на пенопластовую фигурку. В голове прозвучал беззвучный приказ — умирать, но что-то его так долго держало: скорее всего мысли, которые он не хотел от себя отпускать. Не было никого, кто мог это заметить, но его глаза — единственное, над чем он сохранил контроль — в них читался страх, страх потерять себя окончательно и так и остаться послушным исполнителем голоса в голове.
Рука с пистолетом сама вскинулась к виску, но мышцы отказывались спускать курок. Вместо этого Фабула медленно направился в сторону полицейских, направив ствол на ближайшего из них. В грудь вонзились ещё пара пуль. Тело мгновенно отреагировало на агрессию, и первый нападавший свалился на мостовую с дырой в виске. Фабула по очереди выпускал патроны, 10…11…12… он не слышал звука пуль, как в замедленной съёмке входящих и вылетающих из его тела, изрешечённого из автоматов уже через пару секунд. Ещё двое с глухим стуком свалились замертво, а патронов в обойме уже не осталось. Из десяток ран на груди шла свежая, багровая кровь. Колени подкосились и он осел на землю. Умирать совсем не хотелось, отчасти от того, что он наконец-то не выполнил приказ, но жизнь больше не теплилась в теле, а взгляд накрыло мутной дымкой. Стрельба прекратилась.
В тот момент мир показался Фабуле безумно красивым. Красивыми были песчинки на тротуаре, кровь, льющаяся из ран, звуки водопада, бьющегося о камни где-то далеко внизу, лицо парня в синем костюме, мерявшего его пульс. Впервые в своей жизни он ощутил человеческую боль, и это было безумно приятно.