Единственная для Зверя

- Она, небось, всё так же обижена на меня?

Опускаю глаза в стол, ковыряя ложечкой сладкое тесто, вперемешку с кусочками яблока. Ну, не говорить же отцу, что бабуля именно его считает виноватым в смерти своей дочери?

Эту историю уже давно пора похоронить.

А бабушка не отступится от своих мыслей, уж я-то её знаю.

- Ну, ладно.

Папа небрежно машет рукой, уставившись на мою правую руку без обручального кольца, и ласково накрывает её своей большой тёплой шершавой ладонью.

- А сама-то как, замуж не вышла? Внуки у меня есть?

- Нет, не получается.

Сглатываю комок, стоящий в горле, и поднимаю глаза на тётю Люду, молчаливо стоящую у раковины. В её глазах заворачивается какой-то грустный вихрь, и мне кажется, она понимает, в чём моя проблема.

- В чём же дело? Большие у тебя требования к мужчинам, или ты думаешь, что все они – подлецы и изменники, наподобие твоего отца?

- Да нет.

Произношу нараспев, смущённо улыбаясь, и кошусь на Людмилу Анатольевну, которая в отчаянии мнёт уже третью бумажную салфетку. Её глаза печально ощупывают меня, а аккуратно нарисованные брови слегка приподняты. Нервничает?

- Коленька, тебя ведь в салоне ждут.

Папа нервно смотрит на большие круглые часы, висящие над столом, и с надеждой интересуется:

- А перенести визит нельзя?

- Уже нет. Они же звонили, и я подтвердила, что ты придёшь.

Отец крякает от досады, поспешно встав со стула.

- Я быстро, дочка. Записался на стрижку, а то Людочка говорит, что я уже оброс и скоро буду похож не на дедушку, а на бабушку.

Папа громко смеётся над своей собственной шуткой, совсем как во времена моего детства, поспешно выходя в прихожую, и я старательно пытаюсь удержать на губах приветливую улыбку.

Это даже хорошо, что отец уйдёт, оставив нас с его Людочкой наедине.

Нам надо о многом поговорить.

*****

- Вика, хочешь ещё чаю?

Мачеха выбрасывает скомканные салфетки в ведро, как только за отцом захлопывается входная дверь и выжидательно вперивается в меня взглядом своих серых глаз.

Раньше я ненавидела её глаза – обычные, серые, без изюминки. В них всегда плескалось безграничное спокойствие вперемешку с холодной стальной силой. В детстве мне казалось, что тётя Люда совсем не красива – обычная серая мышка в глухом чёрном платье, ну что в ней мог найти мой отец?

А теперь я вижу, что.

Он нашёл с ней спокойствие. Того, чего не хватало ему в браке с моей взрывной нервной мамочкой, воспринимающей всё близко к сердцу. Он решил поменять мамины истерики на флегматичность новой супруги, мамины яркие платья на простой домашний халат, и маминых многочисленных подруг на домашний уют с пирогами.

Разве могу я его за это упрекать?

Пожалуй, что нет.

Он, конечно же, и сам не хотел такого поворота событий. Но мамуля, как всегда, чересчур всё близко приняла к сердцу.

- Нет, спасибо.

Быстро отставляю от себя полупустую чашку сладкого остывшего чая, которую я так не смогла выпить до дна, как не пыталась. Никогда не пью сладкий чай. Он напоминает мне размокшую сахарную вату, отпечатываясь на моём языке приторным вкусом.

- Садитесь, Людмила Анатольевна. Мне очень нужно с вами поговорить.

Отставляю стул, на котором ещё недавно сидел отец, и выжидательно смотрю на мачеху. Она, кажется, сильно взволнована – её губы приобрели синюшный оттенок, а костяшки пальцев побелели. Из груди женщины вырывается облегчённый вздох, и она с радостью принимает моё предложение, тотчас плюхнувшись на стул.

- Да, Вика, ты права. Мне тоже нужно с тобой кое-что обсудить.

Чувствую покалывание в кончиках пальцев, и в душе нарастает какая-то необъяснимая тревога – вот-вот сейчас я, наконец-то всё узнаю и мы с мачехой после долгих лет всё же сумеем расставить все точки над «i» в наших отношениях.

Разве не об этом говорила мне гадалка?

Мы должны помириться – это обязательное условие моего счастливого будущего.

- Я очень виновата перед тобой…

Мачеха запинается, выхватывая из вазочки, стоящей на столе, очередную салфетку и быстро подносит её к своим сухим глазам. Я почтительно замолкаю, дав ей возможность собраться с мыслями. Уж не знаю, о чём она хочет мне сообщить, но, наверное, это для неё очень важно.

Вон как она нервничает…

- Вика, ты пойми, я была так раздосадована потерей ребёнка…

Женщина вновь замолкает, начиная рвать бумажную салфетку на мелкие клочки, и я смотрю, как перед ней стихийно растёт гора рваной бумаги.

- В общем, я знаю, почему у тебя семья не строится.

Делаю стойку, как гончий пёс, унюхавший жирную утку где-то поблизости и окидываю Людмилу Анатольевну тяжёлым, как бензовоз, взглядом. Ведь именно об этом говорила мне матушка ещё год назад, когда делала мне расклад на своих странных пугающих картах. И вот теперь, появилось ещё одно доказательство, что она не лгала тогда.

- Почему? Вы что-то сделали, да?

- Да.

Шелестит, еле слышно, и моё сердце начинает стучать, как бешеное, начиная гнать кровь по венам в два раза быстрее. Краска прилипает к моему лицу, и я аккуратно накрываю ледяную руку женщины своей дрожащей ладонью:

- Что вы сделали?

- Прокляла тебя.

Странная, непонятная фраза больно царапает мне душу и пульс учащается ещё сильнее, раздаваясь в моём мозгу громким ударом колокола.

- Как это?

Тётя Люда пожимает плечами, прижимая салфетку к своему лицу, и я понимаю, что она и сама сильно напугана тем, что ей когда-то удалось сотворить со своей падчерицей. Плечи женщины слегка подрагивают от еле слышных всхлипываний, и я осторожно подхожу к ней сзади, слегка приобняв.

- Понимаешь, я не хотела. Само так получилось. Ведь после того, как ты из дома убежала, у меня выкидыш случился, кровотечение открылось. Вот тогда я и пожелала, чтобы у тебя семья не строилась до тех пор, пока ты меня не примешь.