Страница 51 из 104
Ловлю на себе грустный взгляд таксиста, который в одночасье стал серьёзным, как только мы заговорили о семье, и к горлу начинает подкатывать вязкий комок.
- Так чего ж семью не перевезёте?
- В Сочи зимой мне делать нечего практически, а кушать хочется. Вот я и работаю – полгода тут, полгода там. А там у меня жена и четверо ребятишек, их всех содержать надо. Я ж их с ноября не видел!
В голосе таксиста звучит такая неприкрытая боль, что мне становится уже не до своих переживаний. Правильно говорят – если тебе плохо, посмотри на того, кому ещё хуже, и твои беды покажутся тебе не такими уж глобальными.
- А у вас детки есть?
Армянин, сам того не подозревая, наступил на мою больную мозоль, и я быстро сглатываю слюну, качая головой.
- Ничего, вы молодая ещё, красивая. Обязательно у вас всё получится.
- Спасибо.
Шепчу хриплым голосом, замечая, что мы остановились аккурат напротив того подъезда, в котором я жила всё своё детство.
Дрожащими руками протягиваю мужчине ассигнации и, поспешно махнув рукой, выхожу из подъезда.
- Вы если что, меня вызывайте. Я всегда на Московском вокзале стою, постоянным клиентам скидка!
В моих руках оказывается прямоугольник из простой бумаги и напечатанный на нём номер телефона с именем моего нового армянского друга – Левон. Улыбаясь, засовываю прямоугольник в карман и быстро захлопываю дверцу ржавого автомобиля.
*****
Сердце начинает отчаянно колотиться при взгляде на родной дом, и я пытаюсь задержать слёзы внутри себя, чтобы не разреветься как глупая девчонка прямо тут, у подъезда.
Да, за четырнадцать лет тут тоже многое что изменилось.
У самого подъезда стояла лавочка, выкрашенная в синий цвет. Мамочка подолгу на ней сидела, когда мы возвращались из магазина, и восстанавливала сбивчивое дыхание. Это потом я узнала, что у неё было больное сердце, которое всё же не выдержало того, что у отца появилась любовница.
Вдоль стены был разбит палисадник, окружённый небольшим деревянным забором. Я прекрасно помню, как мы с остальными жильцами дома сажали в палисаднике купленные на рынке цветы, чтобы они потом радовали наш глаз своим красочным цветением и умопомрачительным ароматом.
А вот там – подальше от входной двери, обычно стоял и курил папа.
Отец любил выкурить сигаретку-другую, спустившись к подъезду, и подолгу стоял тут, вглядываясь в чернильные сумерки. Я до сих пор помню запах дешёвых сигарет, которыми потом пахли все его пальцы. Покурив, он обычно заходил в мою комнату, гладил по волосам и рассказывал какую-нибудь интересную историю. Я прикрывала глаза, вдыхала аромат его дешёвых сигарет и погружалась в сладкую негу под его голос, больше похожий на журчание лесного ручейка.
А теперь – это совершенно другой подъезд. Из другого времени, с другими жильцами и проблемами, и вряд ли кто-то здесь помнит о существовании Вики Колокольцевой.
Неожиданно, домофон начал приветственно пикать, и из подъезда вышла миловидная девушка, толкающая перед собой коляску с розовощёким бутузом. Мальчишка громко гулил, радуясь предстоящей прогулке, а девушка с раздражением откинула тёмную прядь волос со лба.
Я быстро схватилась за дверную ручку, помогая молодой матери.
- Ох, спасибо, а то пока из подъезда выйдешь, все нецензурные выражения вспомнишь!
- Пожалуйста.
- А при детях материться нельзя, вмиг всё запоминают, как губка.
Киваю, уже не вслушиваясь в её спокойную монотонную речь, и бросаюсь внутрь подъезда, опасаясь, что металлическая дверь захлопнется.
Поднявшись на третий этаж, у меня заломило виски, а все внутренности стали завязываться в морской узел, не давая мне возможности дышать спокойно.
Вот она. Дверь.
Отец её поменял за то время, пока меня не было. Раньше створка была оббита красным дерматином, в которую школьница Колокольцева постоянно колотила, не дотягиваясь до дверного звонка.
Теперь же створка сияла новизной, а металл был начищен до блеска.
В душе поднялось жгучее чувство тревоги – а что, если здесь уже давно живут другие люди, которые никакого ко мне отношения не имеют, что тогда?
В животе начинает шевелиться какой-то ледяной комок, и я упрямо вдавливаю кнопку звонка до упора.