Страница 86 из 144
- Что, гад, пришёл на горе моё посмотреть?
Обросшая бородой физиономия смотрела из-за решётки недобро.
- На страдания мои пришёл смотреть, ирод? На, смотри!
И Леонтий широко раскинул бочкообразные руки, приглашая посетителей полюбоваться округлым брюшком.
Подвальный погрозил ему пальцем.
- Ты, Леонтий, совсем уже совесть потерял. Театр-варьете тут устраиваешь перед гостями, нехорошо это. Поймали на разбое, так сиди тихо, избывай вину. Ты ещё заголи брюхо своё набитое, добавь-ка, сударь, позору.
Леонтий тут с готовностью задрал шёлковую, в цветочек, рубаху, отчего живот тугим пузырём вывалился вниз.
- Во даёт! – восхищённо воскликнут Апофиус. – Да него брюхо-то поболе моего будет!
- Бесстыдник! – загрохотал Акинфий. – Вот я сейчас решётку-то отопру, да проучу тебя по-свойски!
Леонтий по прозвищу Звониха стремительно отскочил в угол и затих в полутьме.
- Нехорошо над человеком-то так издеваться, - недовольно заметил Сергей. – Очень вы строги, гражданин Акинфий, к человеку, какую бы обиду вы бы от его ни вынесли. Очень уж жестоко в темноте держать и за решёткой. Не знаю, что за нравы в ваших подвальных краях, но очень они мне не нравятся, извините, конечно, за прямоту.
Акинфий посопел грозно. Он не любил, когда сторонние, да ещё и человеки, делают ему замечания да порядки его обсуждают.
Корнилий на всякий случай встал бочком и положил шкатулку на пол, высвобождая руки. Не то, чтобы он и впрямь боялся, что подвальный руки распустит. Он-то лучше всех присутствующих знал, что Акинфий – мужчина резковатый, но сдержанный и справедливый, иначе не доверили бы ему московские домовые, чердачные и подвальные важный пост ходатая по мирским делам.
Боялся он того, что гость человеческий, слабо знакомый с порядками и обычаями мира духов сотворит невзначай какую-нибудь глупость.
- Я тебе, парень, тоже напрямик скажу, - заявил после затянувшейся паузы подвальный.
– Ты наших порядков пока толком не знаешь, в нашем мире ты гость, в наших делах – новичок. Я ведь догадался уже, что человек ты не простой, иначе в нашу страну ты бы не прошёл ни за какие коврижки и медовые пряники. До ста лет бы прожил, и ни одного духа рядом с собой не увидел бы. Ты не простой, но и мы тут – не из чурок осиновых понаделаны, и живём на этом свете гораздо поболе твоего. Наш народ в жилища людские прямиком из пещер перебрался в те времена, когда твоих пра-, пра-,пра- и прочих прадедов ещё и в помине не было. Но это я так, гордыню стариковскую тешу.
Апофиус с обычной бесцеремонностью прыснул в кулак.
- Что ещё старику тешить, кроме гордыни!
Акинфий посмотрел на него с горькой укоризной.
- Я тебя, перечная голова, за уши из трактира на Тверской за уши вытаскивал, когда после штосса тебя поручик канделябром по голове приголубил. А ты теперь шутки надо мной шутишь! А этот…
Он показал на притаившегося Леонтия.
- …разбойник и есть! И не человек он, а домовой. Проворовавшийся! Он по мирскому приговору двухсотлетний срок отбывает. В тысяча восемьсот сорок втором году этот тать окаянный три места службы в Замоскворечье сменил, И везде воровство творил, разбой и непотребство! У купца Толстопятова сервиз китайского фарфора побил, а он огромных денег тогда стоил. Фарфор, конечно, а не купец…
Леонтий выскочил их тёмного угла, рухнул на колени и заблажил.
- Не любил он меня! Не кормил он меня! Не холил, не лелеял! Сапогами два раза в пьяном виде бил! Не стало больше моего терпения…
- Купец от горя в горячке слёг, чуть не помер, - ровным голосом продолжал Акинфий. – Леонтия во исправление на второе место службы перевели, к купцу Троегорову. Рассказать, чем ты там занялся?
Леонтий всхлипнул.
- Вино венгерское из фляжки стал таскать. Потом с пьяных глаз мезонин поджёг.
Леонтий вытер волосатый нос рукавом.
- За свечкой недосмотрел. Без умыслу же!
- А на третьем месте, - без всякой жалости продолжал подвальный, - и вовсе позор. У купца Ефимьева столовое серебро украл, на база снёс и на ведро полугара выменял. Потом же, напившись до потери всякого соображения, купца Ефимьева жестоко избил и из окна его же дома и выкинул, отчего купец получил повреждение руки и трёх рёбер. После безобразной сей выходки - сел верхом на метлу и в таком непотребном виде прыгал по дому, пугая слуг и домочадцев. И это ведь при том, судари мои любезные, что домовым вообще показываться людям на глаза нельзя! После чего задержан был стражей домашних духов, приведён на суд домовых и всем миром сродственников и соплеменников его судим. О приговоре я вам уже рассказывал. Мне же его передали на содержание и исправление, ибо уполномочен я миром на многие важные дела. Так-то!
Леонтий, окончательно убедившись в том, что жалость сегодня в меню не значится, подполз к решётке и флегматично водил по ней толстым чёрным пальцем.
- За ним и на прежних местах нехорошие делишки водились, - продолжал обличать узника подвальный. – Но сходило ему с рук до поры. То на мелочах попадался, то на серьёзном деле едва не за руку ловили, но изобличить негодника толком не могли. А том памятном году – окончательно с пути сбился, разошёлся вконец, без удержу. Теперь вот вину избывает.
И добавил:
- А условия тут нормальные. Домовому в темноте сидеть привычно. У него, кстати, и свечка есть. И кормёжку я ему со своего стола даю. Вон, брюхо наел!
- Сам со свечкой сиди, сатрап! – сорвался в истерику Леонтий. – Тюремщик и мироед проклятый! У родичей моих на поводу идёшь? А я эту братию домовую ещё в восемьсот первом году предупреждал, что не могу в городе жить и купцам служить. Не выношу породу лавочную, хоть режь меня на куски! Я же крестьянского роду, я в деревне пять сотен лет жил – никто на меня не жаловался. К лавочнику сунули – я сорок лет терпел, как Моисей велел, а потом сорвался. Нету моей воли обиды от торгаша сносить!