Страница 72 из 144
В полутёмном офисе, освещённом лишь скупым голубоватым светом настенных бра, на диване в директорском кабинете лежал Савойский.
Илья Григорьевич глядел в потолок взглядом пустым и отсутствующим.
Небрежно сброшенный пиджак лежал рядом с диваном на полу и поблёскивал серебристо, излучая мягкий фосфоресцирующий свет.
Распущенный галстук обмякшей багровой петлёй охватывал шею директора, длинным концом свешиваясь с дивана, едва не доставая до пышного ковра с орнаментальным узором, восточной поляной уютно укрывшего кабинетный пол.
Сброшенные директором ботинки разлетелись по ковру, так что левый оказался возле краснодеревного резного шкафа с коллекцией черепов, правый же закатился под палисандровое бегемотообразное бюро с множеством резных ящичков и серебристых замочков, упрятанное в стенную нишу.
В углу кабинета, в тихой полутьме возле колонны зеленоватого мрамора, лежала на полу, поджав копытца, любимица директора – коза Амальтея, которую директор любовно называл Малькой.
Шёл первый час ночи.
Шёл третий год после трансформации и третий же год без сна.
Девятисот какая-то уже по счёту ночь.
Савойский, признаться, устал считать эти ночи, похожие одна на другую. Ночь в одном офисе, ночь в другом, ночь в коттедже, ночь в клубе, ночь… ещё где-то…
Он получил бессонницу как награду от сакморов.
Как блокировку старой, человеческой памяти.
Он знал, что только во сне сверхсущество в нём может ослабить контроль – и тогда из неубитого человеческого подсознания неконтролируемым потоком хлынут воспоминания, эмоции, образы ушедших людей, к уходу которых он был причастен, и образы иных людей, ушедших без его помощи, но одним своим присутствием в глубинной памяти напоминавшими Савойскому и о его проклятом человеческом прошлом, которое он мог сдерживать лишь магией сакморов, но – не своей личной волей.
Он сам просил хозяев о бессоннице, и вот теперь – пользовался этим вымоленным даром без прежней радости освобождения, давно уже стёртой однообразием ночей, но лишь с равнодушием и осознанием того, что в его положении лучше уж нечеловеческое бодрствование, чем человеческие сны.
В половине первого бодрствующий Савойский зашептал что-то еле слышное и бессвязное, похожее на набор звуков, издаваемых оставленным без попечения младенцем.
Амальтея приподняла голову и с удивлениям взглянула на хозяина.
Хозяин, будто почувствовав движение плоских зрачков, приподнял голову.
- Чего всполошилась, Малька? Из-за меня, что ли? Да я ничего, я так… Мысли в голове несутся, уловить не могу…
Савойский вздохнул, со свистом затягивая воздух.
- Тяжеловато мне, парнокопытная ты моя. Давит эта ноша. Не думал, что так тяжело будет.
Илья Григорьевич с испугом посмотрел на щит с древней эмблемой, прикрученный к стене над столом.
Шут его знает, кто-то из высоких трансформированных болтал, будто хозяева через такие щиты могут следить за прислугой.
А потом и вовсе начал болтать, что и без щитов – могут.
Не только следить, но и разговоры прослушивать.
Савойский отвёл взгляд, не в силах выносить переплетения змееобразных линий.
- Попутал я, попутал, - забормотал он.
В коридоре вспыхнул свет и быстро зацокали каблуки.
Коза испуганно привскочила и в волнении задёргала ушами.
«Накликал болтовнёй, накликал!»
Савойский остался лежать на диване.
Демонстрировать панику было опрометчиво и опасно.
Опрометчиво – в отношениях с подчинёнными.
Опасно – если придёт посланник от Них.
Директор отдыхает. Ему незачем демонстрировать растерянность перед подчинёнными.
И ему нечего скрывать от хозяев.
Директор расслаблен и открыт для общения.
В дверь кабинета тихо постучали.
Значит, кто-то из подчинённых. Посланники входят без стука. Иногда даже не входят – появляются из воздуха.
- Какого чёрта?! – раздражённо крикнул Савойский.
Коза тревожно заблеяла и забегала по кабинета.
- Малька, утихомирься! Дурак какой-то пришёл, нечего из-за него дёргаться.
Коза забежала в угол и послушно легла.
- Илья Григорьевич, это Римма Алексеевна, - послышался из-за двери осторожный шепоток.
- Громче! – гаркнул Савойский.
Крик его прозвучал в лирическом сопровождении жалобного «бе-е-е!»
- Малька, лежать, кому сказал! Римка, шустро в кабинет!
Римма Алекссевна влетела в кабинет, держа на вытянутых руках телефонную трубку. Пышные белые локоны взлетали при каждом её шаге в воздух, будто став ненадолго невесомыми.
- Илья Григорьевич, к вам Муцкевич со срочным докладом. Очень просит его выслушать, говорит – срочно.
Савойский с ленивым кряхтением стал подниматься.
Римма Алексеевна, с поклоном передав трубку, заметалась по кабинету, собирая ботинки.
Первый ботинок она нашла за пару секунд, со вторым – пришлось повозиться.
Римма Алексеевна одёрнула юбку и полезла под бюро.
Савойский смотрел на её пышный зад с полнейшим равнодушием.
«Дожил – совсем жрать не хочется» с отвращением к самому себе подумал Савойский.
Дождался, пока расторопная Римма обует его.
Жестом отослал её за дверь.
И только потом ответил, бросив короткое: «Ну?»
- Илья Григорьич, это я, - затараторил Муцкевич.
- Спокойней, Вова, - с высокомерной и нарочито притворной заботливостью бросил Савойский. – Давай по сути, и без суеты.
- Ханурика, на которого вы задание дать изволили, мы устранили…
- А как ментовской? – напомнил Савойский. – Который из-за вашего растяпства и медлительности стал большой проблемой?
Муцкевич замялся.
- Живее!
- Я его ранил, - попытался оправдаться Муцкевич.
- Ты его упустил! – загрохотал Савойский. – Падла ты, Владимир Леонидович! Где Клещёв?