Страница 101 из 144
Нет, ну как тут работать!
- Я что, шутки с вами шучу?! – прикрикнул на женщину Костя. – Вам дважды удостоверение под нос ткнуть? Мне сорок пять минут свидетеля дожидаться, когда каждая секунда дорога?!
Заслышав слово «свидетеля», женщина в синем вздрогнула и шустро побежала по коридору, обгоняя разбегающиеся по классам стайки школьников.
Савойский лизнул обглоданную кость и отбросил её в сторону, прямо на ковёр.
Ковры он давно перестал жалеть: слишком часто они покрывались пятнами крови, разводами подкожного жира и пятнами от недоеденной плоти и недогрызенных костей.
Испачканные даже не чистились – сжигались без сожаления. И на полу директорского кабинета тут же раскатывали новый.
Оторванная девичья голова смотрела на него с директорского стола выпученными в предсмертной муке глазами.
Савойский рыгнул и хихикнул, показав голове язык.
- Что, красавица, завершилась твоя карьера?
Под головой скопилась тёмная лужица, в которой тонули слипшиеся девичьи волосы.
Савойский продолжал хихикать и дурашливо кривляться, раскачивая массивное кресло, но прежней людожорской радости на душе не было.
Было тоскливо и тревожно.
Амальтея, забившись в самый дальний угол, протяжно блеяла, наводя ещё большую хмарь на сердце.
- Гы-ы! – сказал сам себе Савойский и посмотрел на своё отражение в кровавой луже.
«Душа, сердце... Откуда это у тебя, Илюша? Ты сам себе это выгрыз давно, выродок».
Внутренний голос его звучал спокойно и ровно.
И от внутреннего этого спокойствия Савойский вздрогнул.
От внутреннего покоя веяло могильным холодом.
«Может, я уже сдох давно? Хожу, упырь такой, по офису, человечков грызу помаленьку. Весело же, правда?»
Он прыснул, сплюнув алую слюну под стол.
- Малька, заткнись!
Обычно во время приступов людожорства он запирал козу в офисном вольере, дабы не травмировать её психику.
А тут – не стал, будто махнув рукой и на здоровье единственной подруги.
«Это что же, и козу уже не жалко? А себя жалко?»
Савойский поднёс руку ко рту.
Секунду колебался: вцепиться или нет?
Нет, не решился. Опустил.
«Себя ещё жалко. Святое ещё осталось, и это святое – я. Последнее Я в моей собственной вселенной...»
«А ты ей веришь?» спросил внутренний голос.
«Заткнись» ответил Савойский.
«Веришь насчёт собственной вселенной, своего мира, вечной жизни?» продолжал бубнить голос.
«Чёрта с два!» весело подхватил какой-то другой внутренний собеседник, развязный и циничный. «Всё, что тебе отмерила госпожа, ты уже получил, а именно: деньги, власть и людожорство. Не слишком много, если хорошенько разобраться. Но тебе ведь достаточно, Илюша? Куда тебе больше, упырь убогий?»
- Заткнулись оба! – прикрикнул на них Савойский.
«А мне можно свои две копейки вставить?» подключился к разговору некто третий. «Я к тому клоню, Илья Григорьевич, что коли вы упырь, так и должны быть в зеркале невидимы...»
«Путаешь, балда!» подал голос второй. «Это вампиры, а упыри...»
«Хватит придираться!» возмутился третий. «Это формализм: так цепляться к словам и определениям. Принципиально не наименование формы нежити, а то, что вы именно мертвы, по-вашему же собственному определению. Может ли умерший отражаться в зеркале?»
«Запросто!» не сдавался второй. «Умерший отражает электромагнитные волны оптического спектра, что вполне делает его видимым и в зеркале, и во всех прочих отражающих поверхностях. А если умерший при этом и перемещается и даже время от времени кого-нибудь кушает, так это не имеет никакого отношения к его видимости или невидимости, хотя лично я считаю, что речь идёт непременно о видимости...»
«И ты им веришь?» задал первый свой вечный вопрос.
- Да заткнитесь вы все, ублюдки! – завопил, раздирая связки, Савойский и схватился за голову, вымазывая виски кровью.
А потом ударом кулака он сбил отгрызенную голову на пол.
И закачался в кресле, размеренно подвывая.
Минут через семь волчью песню прервал звонок.
Вялым движением Савойский приложил смартфон к уху.
- Илья Григорьевич, они у меня! – бодро доложил Костя.
- Они?
И Савойский часто заморгал, медленно приходя в себя.
- Ты кто? И кто – они?
- Это Калымов, Илья Григорьевич. Костя Калымов! Они – баба и ребёнок, оба у меня.
- Какая, твою мать, баба?!
И Савойский, рыча, резко выпрямил спину, приняв грозно-цезарский вид.
- Какой ещё ребёнок? Что ты всякую муть несёшь!
Калымов сдержанно покашлял в трубку.
- Илья Григорьевич, это ваше задание: найти того парня, который засветился рядом с беглым ментом. На след парня мы вышли, скоро его прихватим. Пока семейку его приняли, так что добыча уже есть...
- Костя-а-а! – выревел Савойский, выпихивая тугие слова из горла. – Мне сиренево и фиолетово, кого ты там прихватил и на чей след ты вышел. Я тебе дал задание: к трём часам живых доставить, вот ты и доставь к трём и ни минутой позже. Бабу, ребёнка, да хоть грудника писклявого, но представь! Нечего вынюхивать, валенок долгопрудненский, надо приказы выполнять! Воображают тут себя невесть кем...
И отключился.
Костя с милой улыбкой спрятал телефон в карман.
И повернулся к растерянно смотревшей на него женщине.
- Как я уже сказал, Татьяна Владимировна, ваш мальчик у нас. Так тихо и без лишних движений открывайте квартиру и заходите внутрь.
Женщина испуганно попятилась и посмотрела на лестницу.
- Да нет, туда смотреть не надо. Глупо. И вообще – вам лучше быть с нами. Тогда сына очень скоро увидите, минут через пять, не позже.
По лестнице с нижнего этажа поднимались два плечистых парня, по виду – откровенные головорезы.