Страница 5 из 10
«Как высоко я»
(альтернативное восприятие Евангельской сцены)Хрусталём хрустящим на макушку, падают капли,Из под винца тернового на лицо лезут пакли.Тяжело ли так ли,Видеть, как из толпы сквернословящей родные плакали?Ну… в жизни всякое бывает, мало ли.В падлу ли,вот так висеть побитым камнямиЧто мать родная не узнает за синяками и ранамиЦвета по не многу тускнеют, мысли путаютсяНе отключится бы раньше времени, досмотреть всё это до концаУ лица,кто-то трясёт тряпкой кислой с уксусом,Убери, подожди, я сейчас проснусь я самЧто ты думаешь, я хиляк какой, ты просто не видел моего отцаВсё это для него, не больнее чем порез пальцаТанцапочему я не вижу у своего деревянного тронаКоронованный в тряпки царь царей вне законаДа… вот это икона конечно потом получитсяНужно бы выглядеть как-то посерьёзнее, перестать корчитсяТопчется,внизу у ног собралась зевак целая ротаНе просто конечно вот так тащить всё самому до талого, до потаКто-тоскажет вера у него такая дурная брать всё на себяНо мама, ты где? Посмотри как высоко я.Распростёртые руки затекли в неудобной формеПочему то вспомнился запах хлеба в родительском домеВспомнил как я ещё пацаном убежал из дома в поисках правдыПравда оказалась на кресте, ну и ладно.Так то всё хорошо на самом деле, людей только жалкоЯ то уйду спокойно, а у них в душе останется неразбериха и свалкаПалкии камни в руках несчастных станут оружиемЧто бы побивать таких как я, обществу ненужныхВетер холодный дует, обветривает кожуНог не чувствую, и дышать становится как-то сложноПоходу подходит к концу спектакля эта частьСмотрю на парней на крестах, – братьев по несчастьюТот что с права, поник, и кажется уже не дышитПоследний раз поднимаю лицо к Отцу, но он меня не слышитГоворю во всеуслышание «Отче мой, почему ты оставил меня?»Мама, ты то хоть слышишь? Посмотри, как высоко я!«60тые»
Я вернулся на землю кажется в шестидесятые,Когда молодёжь не брилась и ходила патлатая.Стадом тусовалась на полях и что-то там курила,Но любила меня, и хотела мира.Я почти не помню имён тех, кто был со мной рядом,Нас звали кажется дети цветов Эпикурова сада.Но я навсегда запомнил один момент добрый,Как на песке без времени, мы лежали мокрые.Любовь лучше войны, цветы лучше пуль,Повторяли заповедь они проглатывая дурь.Возлюби ближнего своего, меня и ещё вон того парня,Мы кричали в лицо полицаю, когда забрала мусарня.Я не помню как я ушёл, от дубинок легавых, или от передоза,Обнимая куст малиновый умываясь кровь из носа.Но я до сих пор помню один момент добрый,Как на песке без времени, мы лежали мокрые«Сын Бога»
Мы встретились когда тебя продавали на Нью-Йоркских улицахСмуглого мальчишку по имени Дааса' х.Они кричали, «Смотрите! Диковинка! Сам сын Бога!»Я спросил– Сколько стоит?– 30 долларов.– Нет. Дорого.Дрянное было дело продавать сына Бога за 30 долларов,Не знающего по-английски даже пары слов.Оковна тебе не было, ты не был побит или обижен.Ты просто стоял и смотрел на этот мир глазами что тихого океана тише.Я приходил каждый день к той подворотни где тебя продавали.Стоял, курил, смотрел на тебя и как-то сказал – Парень!Я знал твоего отца, так случилось, мы с ним многое пережили.Но ты лишь молчал и улыбался, пока я напрягал жилы.– Да, он был старым безумцем, без чувства стыда и такта.Пил ядреный ром, курил самые дешёвые сигареты, да… вот так-то.Я люблю его до сих пор, люблю до дури.Но если его сын продаётся на улице за 30 долларов, то он явно уже умер.Я затушил сигарету об ботинок, и тихо вышел к бульвару.Больше я не приходил к Даасаху, говорят его увезли на восток, в Саммару.Там смуглого мальчишку лишили зрения и слуха.Никто не мог вынести взгляда и молчание Святого Духа.Среди людей ходовой товар дети БогаДаже если они не разговаривают и стоят дорого.Я не знаю о чем Ты думал мой друг, когда писал этого мира картину,В которой за 30 долларов можно легко купить твоего сына.«Ирина»
– Привет.Сколько тебе лет?16?След на запястье синий.Это синяк?Ты хмуро говоришь: «Нет».Строгая девчонка сидела на горячем асфальте,В запылившемся от безветрия темно синем платье.Приминая тяжелым взглядом проходящих мимо затылкиОна с хрустом прижимала к груди зеленоватую бутылку.– Красиво…Протянул я,Но получил в ответ, лишь презрительный взгляд с силойСравнимой лишь с тяжестью её имени.Ирина.Лет мне тогда было не многим больше чем ейНо я знал уже, что передом ной не человек, передо мной зверь.Затравленный грубыми руками взрослых мужчинВырванный с корнем ещё до цветения, люпин.Картин не писали по твоей красотеСеренады под окнами тебе не пели.Тебя имели. По согласию и без. Ты веселье.Веселье прижимала к груди свое прозрачное зеленоватое зельеГлаза чёрные как смоль горели чем-то злым,До страха не простым, бесовским, жёстким.Я невольно сглотнул. Хотел улыбнуться, но не получилось– Ты… – протянул было я, но сознание как-то разлилось– Я знаю тебя.– Мы знаем тебя тоже.Ответил мне демон, одетый в белую кожу.Гранатовыми, припухшими губамиКажется ты могла расплавлять каменьЧерез жар от груди твоей, юной но пышной,Я слышал, как Легион дышит…Не удивительно что извращенные ублюдкиШли на все, чтобы проводить с тобой ночи, сутки.Ничем не чурались.Я и сам тебя хотел, хотел и жалел. Каюсь.– Хреновую тебе жизнь походу дал Бог.Сказал я, и тут же мне стало не по себе. Чтоб я сдох.В ответ ты молчала и презрительно смотрелапока в тебе бушевал Маллох.Я ещё раз сглотнул, и посмотрел на давящее степное солнцеОт падающих на глаза капель пота, расходились радужные кольцаИ в этот момент я услышал голос Ирины, голос всех обиженных, голос всех душевных калек.Она сказала– Наш Бог – человек.И после этого Иринаподжигает свои волосы, предварительно облив себя из бутылки бензином.Красивым свечением и жаромобвивает тело на две минутыИ на раскаленном асфальте остаётся лишь образ изуродованного трупаНе было диких криков, не было смертиХоть меня убейте, но я стоял и молчал, как будто так и нужноМолча греясь от поднимающейся в верх пламенной лужиДуши чуждые её искалеченному телу уходили в свинейВ тех кто когда то говорил «раздевайся», а потом обладал ей.И всё хорошо, всё нормально, это правильно для душевных калекВажно только одно, то что она сказала «Наш Бог – человек».