Страница 99 из 126
— Что можно делать такое с людьми. Я слышала о тебе очень многое. Больше дурного, чем хорошего, если уж честно. Иные так и хаяли тебя за то, что ты сотворил над кем-то. Тот перестал быть таким, как раньше. Этот позабыл все на свете, только бы быть с тобой и слушать тебя. Я не верила, что кто-то, кроме Христа, может так.
Кит вопросительно вскинул брови. На душе у него было спокойно.
— А сегодня то, что творил твой друг Дик… я не знаю. Ничего эдакого для такой девушки, как я. Но ему это было страшно. Это случилось из-за тебя. Больше с тобой, чем со мной. Это все то, о чем ты говорил. То, из чего я не поняла ни крупицы. Но я бы тоже бросила все и пошла за тобой, если бы ты позвал меня — так… Кто угодно пошел бы.
Уилл так и уснул ночью — уткнувшись лбом ему в спину. Уснул на половине поцелуя, на трети ласки — его ладонь, огладив бок и бедро Кита, бессильно опустилась на постель.
Кит слушал исповедь простой бордельной шлюхи молча, и умывался, склонившись над миской с чистой холодной водой. Нарцисс в зыбком, сероватом отражении был быстро убит зачерпыванием в обе ладони.
Уилл заворочался в постели, натягивая одеяло на голову, и громко зевнул — разговоры вполголоса разбудили его.
***
Бывают такие ночи, которые остаются с человеком навсегда. Отпечатываются на изнанке век, остаются в ушах, будто запечатанные воском. Такие ночи ломают людей, круто разворачивают судьбу — будто ты ехал по прямой, накатанной колее — и вдруг повозку понесло через буреломы, да так, что не остановить, как ни пытайся. И только держись — иначе выпадешь и сломаешь шею. Или того хуже, дикие звери растерзают тебя, не оставив ни клочка плоти, ни частички души.
Дик слышал о таких ночах, ему даже доводилось играть на сцене подобные сломы, но до сих пор он не верил, что такое — не досужий вымысел не в меру разгулявшегося воображения какого-нибудь драмодела, не попытка потешить или ужаснуть публику.
Теперь же он знал — это самая настоящая, чистая, как слеза, правда.
Просыпаться, показывать, что проснулся Марло и своей вчерашней случайной девушке, шлюхе, отдавшейся ему по велению Хенслоу, о, теперь Дик это видел так ясно, словно ему подсветили факелом, — не хотелось. Встречаться глазами с Уиллом и Марло после того, что услышал, что испытал вчера — было страшновато. Как будто это он вчера вывернулся перед ними, как будто это он поведал свою постыдную, доселе никому не известную тайну. Впрочем, так оно и было — девушка, чью теплую обнаженную спину он чувствовал поясницей, говорила с Марло о нем, и говорила то, в чем Дик сам бы себе не признался до прошлой ночи ни за что, никогда. Но раз она увидела, прозрела женским тайным зрением, то и Марло, с его непостижимой способностью читать в душах других — видел то же. Прошлая ночь сломала Дика, перепахала ему душу, и отныне он не был прежним, и не было к прежнему возврата — повозка неслась куда-то, а мыслей, в отличие от ночи, было столько, что от них, как с перепою, гудела голова.
Дик все же не выдержал — вздохнул жалобно и протяжно, застонал, обхватив раскалывающуюся голову руками.
— Что ты, душка? — ласково, с интонациями Китти, спросила его девушка, и Дик закрыл вспыхнувшее лицо ладонями. — Болит чего?
— Все в порядке, — буркнул он грубовато, и сам устыдился этой грубости, повернулся к девушке лицом, погладил по бедру, заглаживая — совсем как ночью! — грубость неловкой лаской. Спросил неуверенно — а ну, как снова сотворит какую-то глупость, со вчерашней ночи их было предостаточно. — У меня есть деньги, сколько я должен за ночь?
Девушка покачала головой.
— Мне не велено с вас брать денег, джентльмены. Ни с кого.