Страница 98 из 126
Так будет, и когда я войду в тебя, ты станешь мной, а я стану тобой, и двое станут — неразделимое навеки одно.
***
Дик не хотел прислушиваться к тому, что происходило на кровати. Едва появилась на пороге его избавительница, он сказал себе: пусть делают что хотят, раз уж так приспичило, я найду себе занятие получше, и не буду даже думать о том, как это происходит — у них. Не буду думать, почему Марло непременно захотел показать Дику, что Уилл готов пожертвовать его дружбой ради сомнительного удовольствия спать с Марло. И почему Уилл, его приятель, с которым было пережито столько всего, в том числе и приключений с дамами, да-да, его друг и почти брат позволяет Марло делать это — с собой.
И поначалу Дику даже удалось: кожа у девушки была такой мягкой, и сама она оказалась такой нежной, влажной внутри, свободно принявшей Дика, что он позабыл обо всех своих горестях и тревогах. Но — лишь до того момента, пока чертов Марло не заговорил. И о чем! И как!
Он говорил — будто сдирал с себя кожу, выворачиваясь на изнанку, а Уилл ему отвечал — так же открываясь, и Дик мог бы поклясться что никогда, никогда до этого чертова вечера он слышал у Уилла такого голоса, не знал, что он может говорить — так, будто держал в ладони не член Марло, а чашу, наполненную священной жидкостью, и боялся расплескать хотя бы каплю.
Дик замер против воли, прислушиваясь, и его случайная любовница замерла под ним так же.
— …я хочу, чтобы ты любил меня каждую ночь с тех пор, как мы выйдем отсюда, — говорил Марло, и Дик никогда не слышал, чтобы он так говорил, никогда, ни с кем. Дику вдруг вспомнилась ночь, когда они сошлись с Китти, слова Меркуцио, произнесенные прерывающимся, то и дело сходящим на стон голосом Марло, горячие капли плеснувшие ему на бедро. И при только одной мысли о том, что Уилл делал с Марло — тогда и сейчас, Дик вдруг испытал прилив жгучей злости и такого же жгучего, сумасшедшего возбуждения. Он ускорился, схватив девушку за бедра, наверняка делая больно, и с ужасом понимая, что желал этого, гнался за чем-то, ему недоступным.
Девушка под ним вскрикнула — и Дика будто окатили холодной водой. Он забормотал извинения, гладил и целовал вздрагивающую девушку с преувеличенной нежностью, а в распаленном, опустошенном мозгу бились только две мысли.
Он проклинал Кита Марло, одним своим присутствием заставлявшего людей чувствовать такое. И хорошо понимал Уилла — понимал, за чем тот гнался и что мог получить.
***
Эта ночь, отступившая в закоулки злачных местечек на берегу Темзы, отпечатанная чернильными кляксами на зовущей к звериной травле листовке, все еще сидела под кожей иглами странного, блуждающего в полупьяном бреду удовольствия. Удовольствие это было разделено пополам, раскроено метким ножевым ударом первых солнечных лучей, прокравшихся сквозь решетчатое окошко под самым низким потолком — между душой и телом, между разумом и животной неразумностью. Сон отступал, уступая место эху единственного ощущения, владевшего всей сущностью Кита — чужая плоть, ставшая своей, чужая плоть, заполнившая его пустоту так, словно ей и было там место. Плавность течения — горячего, горчащего между касаниями губ, необыкновенно сильного той силой, которой нельзя было противиться без страха быть превращенным в пыль.
Перед самым финалом, когда аплодисменты бушующей крови притихли, и невидимые зрители разинули рты в ожидании последней меткой фразы, стрелы, разящей в самое сердце снизу вверх, Кит снова остановил Уилла, впившись пальцами в его бедра. Нет, погоди. Я хочу продлить кипение, чтобы запомнить это навсегда. Хочу думать об этом, когда настанет мой последний час. Хочу возвращаться к этому, когда…
Он прижался к постели животом, пряча лицо, выпячивая лопатки. За отросшими, мешающими пить, драться и целовать волосами, было так легко спрятать свою растерянность, шмыгая носом, как недалекий школьник, не догадавшийся сразу, чем может обернуться соседство по постели.
Он вздрагивал всем телом, сминая простынь в ком, вызывая воистину ранящие слух скрипы кровати, хмурясь и улыбаясь одновременно.
Дика к тому времени не было слышно — как и его мимолетной спутницы. Спали они, слушали, или умерли ненадолго — Киту было плевать.
***
Они с девицей, так и оставшейся до конца безымянной, проснулись почти одновременно — открыв глаза, Кит увидел, что она сидит на краю тюфяка, привалившись поясницей к боку громко сопящего Дика, и смотрит на него с веселой задумчивостью.
Уилл тоже все еще спал — хоть за окном уже было светло. Киту потребовалось усилие воли и тела, чтобы выбраться из теплых, надежно сковавших его объятий. А Уилл, мурлыкая сквозь сон какие-то глупости, улыбался до ушей, и протягивал руку, ощупывая щербину пустоты, пролегшую между ним и тем, что происходило ночью.
— Тебе заплатят, — сказал Кит, просто чтобы не молчать, наскоро принимаясь за давно остывший вчерашний картофель. — Думаю, Хенслоу может быть и не слишком скупым, когда дело касается будущих выгод.
Он ничего не объяснял — просто знал, что припомнит старому прохиндею эту ночь, когда настанет время.
Шлюха ответила, потираясь щекой о голое плечо:
— Мне не жаль. Работы оказалось не так много. И я узнала много нового.
— И что же?
Она пояснила после недолгого молчания, словно решалась, признаваться или нет.