Страница 112 из 126
И публике это было по вкусу, публика заходилась визгом от восторга, исходила аплодисментами. А чего ей еще надо: зрелище раздираемого собаками медведя, его крови, вывороченных кишок, ошметков шерсти и плоти, разбросанных по быстро впитывающему в себя все песку арены — вот что публику заводило всегда. И в этом смысле театр мало отличался от арены для травли — Хенслоу это понимал, как никто. Это старый дурак Бербедж любил ставить у себя комедии и любовные драмы придурошного Шекспира — что ж, два сапога пара, два наивных идиота, думающих, что подманят это многоголовое чудовище, подобное Лернейской Гидре, — лондонскую публику — сладенькой ярмарочной конфеткой.
Нет, лондонцы явно предпочитали пищу поострее, иначе почему бы казни, кулачные бои и травля зверей собирали столько народу? Кровь, еще кровь, еще больше крови и ужасов — вот что нужно для сборов. То, что писал когда-то бедный, сломленный Томми Кид, то, что пишет теперь Марло.
И что бы там между ними не происходило, думал Хэнслоу, плутая в темных переходах театра и с удовольствием слушая очередной взрыва аплодисментов и рева из партера, каким бы мерзавцем не был этот содомит, а все ж ему можно было отвалить любые деньги за любую пьесу. Успех — такой, как сегодня, или даже куда громче, как на все том же Фаусте — был гарантирован. Даже если не выпускать на сцену собак.
Низкий, утробный рык раздался из сгустившихся под лестницей сумерек, и сразу же вслед ему на Хенслоу метнулась тень. На минуту, стыдную, позорную минуту, ему показалось, что это не пес, а демон, вырвавшийся из Ада, может, призванный однажды Фаустом из их постановки, как знать, ведь болтали же, что сам Дьявол посещал ее? Хенслоу тогда только посмеивался и без устали стриг руно доверчивых овечек, привлеченных слухами в его театр. А теперь — поверил.
Зверь не унимался, громыхал цепью, рычал и хрипел, брызгая слюной.
Это всего лишь собака, сказал себе Хенслоу, всего лишь огромная собака. Но кто посмел привести это чудовище в театр? И зачем?
— Сидеть! Я сказал: сидеть! — рявкнул кто-то, цепь снова лязгнула и рык умолк.
— Прошу прощения, сэр, — выступил из тени — ну кто бы мог подумать? — Роберт Поули и поклонился, сладенько улыбаясь.
Хенслоу промокнул лысину и выпрямился.
— Как вы сюда попали, мистер Поули? Еще и привели с собой пса? — голосом Хенслоу можно было заново заморозить Темзу. — Это помещения театра, вход сюда посторонним запрещен.
Все, что Хэнслоу теперь чувствовал, — гнев. За свой недавний страх, за стыд, который испытывал от того, что кто-то увидел этот страх.
Поули тоже приосанился и разулыбался еще шире.
— Это распоряжение милорда Топклиффа, сэр. В помещение «Розы» проникли опасные преступники, и мы прикладываем все усилия, чтобы обезопасить от них подданных Ее Величества. Вы ведь не станете препятствовать этому?
«Он имеет в виду Марло и тех двух идиотов из „Театра”», — похолодел Хенслоу от догадки и поклонился.
— Напротив, приложу все усилия для их поимки, сэр.
***
Кит целовал его — и на его губах все еще был вкус размазанных белил, а в волосах — запах того самого проклятого дамаска. Уилл замер на мгновение, а потом с силой пихнул Кита в грудь.
— Слышал, что сказал твой многомудрый Аллен? — Уилл старался говорить спокойно, но голос предательски дрогнул и губы кривились, как от боли. От боли, что была сильнее всех возможных грядущих, той, которую может причинить лишь тот, кто любит. Или любил. — Сейчас не время для глупостей. Если, конечно, мы собираемся бежать, а не тискаться по углам с теми, кто подворачивается под руку. Будешь трахаться, забывать крестильные имена, припоминать клички, сочинять пьесы про нас с тобой и оправдания — все, что угодно, Кит, но потом. А сейчас надо придумать, как мы будем сматываться, если под каждой дыркой в этой чертовой «Розе» засело по шпиону, если не по собаке.
Они стояли теперь друг напротив друга — как два противника, которые только и ждут сигнала, чтобы наброситься друг на друга с кулаками, а то и с ножами. Гнев еще бурлил в жилах, а Уилл чувствовал, как внутри расползается огромная черная дыра. Он и сам не мог бы объяснить, почему так случилось. Почему Кит делал то, что он делал, а он, Уилл, который еще недавно думал, что не может ревновать Кита ни к кому, потому что это было глупо и бессмысленно, чувствовал себя сейчас, именно сейчас, когда впереди было столько опасностей, простреленным навылет.
***
Толчок болезненно пришелся в грудь — Кит ощутил и свое сердце, по слухам, по давним, покрытым мороком легендам, то ли отсутствующее вовсе, то ли сработанное из камня, коим перед добротными домами изредка мостят огрызок улицы. Захотелось спросить себя — о той обиде и злобе, которой с таким трудом дышал Шекспир, пялясь во все глаза, хоть явно не хотел видеть ни малейшего, даже самого эфемерного следа страсти, оставленного на коже того, кого он уже успел присвоить, кем-то другим.
Кит спросил — и понял ответ. Он не разделял ни первого чувства, ни второго. Ему было весело. Ему было радостно. Так — перчено, искристо, имбирно, — звучала на кончике языка хорошо приготовленная плоть некогда живого существа, и умело сервированная месть. Маленький ее осколок, подвернувшийся столь кстати — и впившийся прямиком в середину ладони, коснувшейся напряженной спины для объятия.