Страница 62 из 69
— Может быть и так, — не стал спорить Хомский, найдя резон в словах капитана.
После показа все обратно вернулись в шатёр, где и согласовали окончательные варианты взаимодействия друг с другом. Чтобы напрасно не терять время, князь выделил капитану проводников и велел отправляться на указанные позиции. Кудрявцев не спорил. Здесь Хомский являлся главнокомандующим.
Вечером 5 октября 1480 года полк подошёл к Угре. Сидящие здесь ополченцы с радостью встретили свежее пополнение. С их помощью Андрей Кудрявцев первым делом произвёл рекогносцировку местности. Опасение вызывала ширина реки, которая не превышала ста метров. Тем более вражеский берег был пологим. Это позволяло большой массе конницы приступить к переправе одновременно. Своя сторона отличалась крутизной, что давало несомненные преимущества. Однако и тут имелись участки удобные для подъёма. По крайней мере, для лёгких всадников не составит большого труда взобраться по ним наверх. Правда, ополченцы зря времени не теряли. Там, где больше всего угрожала опасность, были вырыты рвы, возведены насыпные валы и установлены рогатины.
— А что там за дымы? — спросил капитан у сотника, командовавшего ополченцами, показывая на противоположный берег.
— То басурмане литовскую крепость Опаков подожгли, — ответил Кондрат.
— Зачем?
— А кто их знает? — развёл тот руками. — Одно слово — басурмане.
— Понятно.
Полковой обоз Андрей Кудрявцев расположил в полукилометре от реки и приказал солдатам возвести вокруг него редут. Ополченцам тоже велел в четырёх местах соорудить редуты, но уже непосредственно на берегу, чтобы иметь возможность стрелять по неприятелю прямой наводкой. В каждом установили по пять пушек. Таким образом, трёхсотметровый участок вдоль реки был равномерно перекрыт орудийными батареями. А если учитывать, что дальность картечного выстрела превышала пятьсот метров, а гранатой и того более, то зона действия заметно увеличивалась. Ядра же позволяли простреливать фронт как вглубь, так и вширь на расстояние в полтора километра. Поэтому неприятель, вздумай он напасть, получит немало сюрпризов. Так же капитан велел сделать нечто, напоминающее деревянные навесы. Всё-таки ордынцы первым делом примутся стрелять из луков. И какой бы ни была броня у солдат, не говоря уже про ополченцев, лишняя защита от летящих сверху стрел не помешает. Тем более лес тут произрастал в избытке, в отличие от заливных лугов на противоположном берегу. Так что рукастые мужички сноровисто рубили жерди, придавали им необходимую длину и скрепляли между собой. После чего получившиеся плотики под углом навешивали на заранее установленные перекладины, прикреплённые к врытым в землю столбам. Конечно, эстетичностью тут и не пахло, а больше походило на владения бабы-яги. Так и враг был не краше кощеева войска.
— Какой у вас инструмент хороший, — несколько завистливо говорил Кондрат, глядя на лопаты, пилы и топоры, которыми орудовали солдаты Андрея. — А топориками и повоевать знатно можно…
— А чего только топориками? — спрашивал капитан. — У меня каждый воин лопаткой знаешь, как машет? Словно парсуны расписывает. Сунешься к нему, чик и ты на небесах…
— Ну, ну, — с некоторым сомнением кивал Кондрат.
Вечером 6 октября противоположный берег стал заполняться конными отрядами. Лошади подходили к воде, пили, шумно фыркали и отходили прочь. Обороняющиеся были видны хорошо, поэтому сходу форсировать водную преграду никто не пытался. Зато ордынцы не сдерживали себя в выражениях. Над рекой летели ругательства, проклятия, насмешки, порой даже стрелы, которые, впрочем, угрозы почти не представляли. Потеряв свою скорость, они лениво втыкались в земляной вал или просто падали плашмя. Солдаты и ополченцы молчали. Чего зазря тратить силы на ненужные словеса?
— Сегодня не полезут, — спокойно наблюдая за ордынцами, высказался Кондрат.
— Почему так думаешь? — спросил Кудрявцев.
— Ждут своего хана, или одного из царевичей. Что тот надумает, то и велит сделать.
— И сколько здесь может быть войск?
— Думаю, не больше пяти тысяч, — после небольшого раздумья ответил сотник.
— Почему?
— Если больше, то лошадям травы не хватит. Тем более её и так мало. А у них с собой ещё овцы, из которых они себе еду готовят…
— А вдруг решатся на атаку? Тогда всё равно, сколько травы…
— Если и решаться, то точно не сегодня. Скорее всего, завтра к полудню…
— Почему?
— А ты сам посмотри… Плотов нет, лодок нет…
— Я слышал про кожаные бурдюки, которые наполняют воздухом и привязывают к бокам лошадей… Так и плывут.
— Могут и так, — согласился сотник. — Но на ночь глядя не полезут. Чего им плутать в потёмках? Хотя дозоров опасаться стоит. Были случаи, переправлялись смельчаки на нашу сторону и прислугу у тюфяков резали.
— Тюфяки — это пушки? — спросил Кудрявцев, указывая на свои орудия.
— Они. Только наши с вашими не сравнить. Зело необычные.
— Ну, — капитан развёл руками, мол, какие есть. — Только где же ваши тюфяки? Не увидел я ничего…
— Так оборона вона, на сколько вёрст растянулась, — Кондрат махнул рукой вдоль реки. — Где уж всем тюфяки иметь? Ладно — вы подошли. Иначе, если бы ордынцы сунулись, пришлось бы подмогу кликать…
— А теперь не нужно будет? — усмехнулся Кудрявцев.
— Теперь удержим, — уверенно заявил сотник. — Ордынцам спешиваться придётся, чтобы преграду нашу преодолеть. Только какие из них пешцы? Татарин без лошади, всё едино, что баба без языка. Глазёнками-то зыркает, а яда ин нету! Зато у твоих воинов, как я посмотрю, броня знатная…
— Стараемся, — улыбнулся капитан.
Рогатый месяц задумчиво завис на ночном небе. Облака, спешащие по своим делам, натыкаются на застывшего увальня, недоумённо останавливаются и торопятся дальше. Некоторые из-за спешки не замечают, что зацепились мохнатой шубкой за его острый рог. И тогда сквозь образовавшуюся прореху сыплются вниз серебряные чешуйки и бесшумно падают в тёмные воды Угры. А та, украсив ими свой пояс, спешит похвастаться к старшей сестре. И Ока, словно любящая мать, распахивает перед этой фантазёркой объятья.
Видать какое-то облачко обнаружило в шубке прореху и пожаловалось родной тётке. И вот грозная туча, заслонив собою месяц, требует от него ответа. Под "шумок" три фигуры незаметно отделились от левого берега Угры и тихонько погрузились в воду. Их путь лежал к ордынскому лагерю. Не прошло и десяти минут, как они уже выбрались на сушу и притаились среди прибрежных кустов. Внимательно слушая тишину и принюхиваясь к ночному воздуху, разведчики стали продвигаться ближе к кострам, которые сотнями рассыпались по долине. Они горели возле телег, возле шатров и палаток, в небольших ложбинках: везде, где ордынские десятки облюбовали себе места для ночлега. Пятитысячный лагерь спал и не спал. У костров жались небольшие группки воинов, назначенных по одному человеку от каждого десятка, чтобы охранять табун, принадлежавший их сотне. Перекликивались часовые. Недовольно ворчали собаки, когда поблизости оказывался чужак. Кто-то сладко подрёмывал в шатрах на мягких шкурах, а кто-то на улице под телегой, накидав на стылую землю соломы да прижавшись к мягкому овечьему боку, покрытому свалявшейся шерстью. Возможно, завтра эту глупую скотину придётся съесть, однако сейчас она давала хоть немного тепла, которого с каждым днём становилось всё меньше и меньше. Холодные ветра, нудный моросящий дождь, порой перерастающий в ливень, заморозки по утрам — всё это не приносило радости ордынскому войску, начавшему свой поход ещё весной.
Фьють! — и замерла недовольно рычавшая собака. Фьють! Фьють! — и парочка часовых безвольно упала на чьи-то вовремя подставленные руки. Тихонько откинулся полог шатра, открывая вид на очаг, внутри которого плясали язычки пламени. Рядом с очагом спал сотник и два верных нукера. Фьють! Фьють! Фьють! — перестраховались разведчики. Безошибочно определив главного, ему что-то засунули под язык, а у двух других просто извлекли небольшие шипы, которые впились им в кожу — улики оставлять запрещалось. После чего безвольную тушу сотника взвалили на спину одному из разведчиков и вынесли наружу.