Страница 21 из 116
Привыкнув уже к «пейзажам» прифронтового города, Сергеев обычно не замечал хаоса, остававшегося после бомбежек и обстрелов, а тут невольно подумал, как удручающе должна действовать на девушек вся эта картина переправы — берег, изрытый воронками, захламленный горелыми остовами барж, катеров и лодок, застрявших на мелководье; валяющиеся повсюду ящики из-под мин и снарядов; зловещие свалки окровавленных бинтов в ямах, которые периодически заливали карболкой и засыпали землей, а рядом рыли такие же ямы.
На покрытой ухабами разбитой дороге, подходившей к самой переправе, — остовы сгоревших машин, ломаные колеса и оглобли попавших под бомбежку и обстрелы телег и повозок, в стороне — ломаные велосипеды, детские коляски. Не так давно война вплотную подступила к Волге, и здесь, на переправе, такой же «горячей», как и железнодорожная станция или аэропорт, куда немец не забывал наведываться чуть ли не каждый день, накопилось достаточно железных и деревянных останков. Некому было все это убирать, да никто и не обращал внимания на весь этот хлам.
Вера уже закончила дежурство и дожидалась его, присев на пустой ящик из-под патронов, которые начальник боепитания одного из батальонов вместе со старшинами раздавал бойцам тут же на берегу. Увидев Сергеева, она поднялась со своего места, снова опустилась на ящик, жестом предложив сесть рядом.
— Ноги не держат, — словно извиняясь, сказала Вера. — С утра в вертикальном положении и никакой личной жизни.
— Как раз по этому поводу есть предложение, — в тон ей ответил Сергеев, взял ее руки в свои, борясь с желанием обнять при всех и привлечь к себе самое милое и дорогое существо, так неожиданно вошедшее в его жизнь. Но вокруг были люди, далекие от лирических порывов, и он, вздохнув, сказал:
— Сегодня я намерен отдать один серьезный долг. Какие будут суждения?
Вера испытующе посмотрела на него, не сразу ответила:
— В принципе долги я не люблю, но когда отдают их мне — люблю. В чем суть?
— Похищаю тебя на день рождения. Шампанское томится на столе, жареная индейка выглядывает из духовки.
— А чей день рождения, если не секрет?
— Твой… Оля, подтверди! — крикнул Сергеев, увидев подходившую к ним устало улыбавшуюся сестру.
— Подтверждаю, — заверила та, догадавшись, о чем речь.
— Ой, батюшки! А ведь совсем забыла! — искренне всполошилась Вера. — Глеб, ты просто прелесть!
— Я такой… — скромно опустив глаза, подтвердил Сергеев. — Правда, вместо шампанского — фронтовые сто граммов, а вместо индейки — сухой паек, но от этого праздник не может быть хуже. Кулебяку Оля испекла.
— Тогда почему мы здесь? Вперед, без сомнения! — скомандовала Вера, и все отправились на квартиру к Сергеевым встречать день рождения, как сказал бы поэт, «всем смертям назло».
Это был чуть ли не единственный счастливый вечер, проведенный втроем в квартире Сергеевых. Но не только угощением и общением близких людей запомнился этот день. Вспомнить о нем довелось много позже из-за совсем незначительного, пустякового эпизода, на который в других условиях никто бы и внимания не обратил.
Когда веселье было в полном разгаре, Сергееву пришла в голову удачная мысль: «А давайте мы Зинаиду Ивановну Гриценко пригласим! Давно я ей обещал вас познакомить!»
Сказано — сделано. Зинаида Ивановна приглашение приняла с удовольствием и даже внесла свою долю, выставив на стол банку земляничного варенья, оставшуюся еще с довоенных времен.
— Одну только минутку, девочки, — сказала она. — Ноготь заломился. Кто из вас хирург? Ножнички у зеркала на столике…
— Это, наверное, по моей части, — ответила Вера и, взяв со столика маленькие кривые ножницы для ногтей, тут же привела ноготь Зинаиды Ивановны в надлежащий вид.
Случай пустяковый, но вспомнить о нем пришлось всем троим в очень непустяковом деле, хоть и не так скоро…
Этот праздник по поводу дня рождения, как вспышка во мгле, мелькнул и канул в прошлое, и снова потянулись дни и ночи у Сергеева, Веры, Ольги, Маши Гринько и ее подруги Сони, заполненные изнуряющими дежурствами под бомбежками и обстрелами, а у Сергеева — патрулированием улиц, занятиями в истребительном батальоне, следственной работой.
Чем ближе подходила война к городу, тем больше росла ответственность за каждый шаг, каждый поступок: любой просчет мог обернуться бедой. Старые преступления раскрывались с трудом, добавлялись новые. И, словно застарелая заноза, оставалось сознание, что более трех долгих месяцев таятся где-то два матерых преступника Хрыч и Саломаха — «дядя Володя», и не только таятся, но и наверняка действуют…
Не раз возвращаясь мыслью к хутору Новониколаевскому, Сергеев зашел как-то к соседке по лестничной клетке Зинаиде Гриценко спросить, нет ли каких известий от ее сестры Евдокии?
Открыла ему Зинаида Ивановна, не очень обрадовавшись гостю, встревоженная и озабоченная.
В квартире пусто. Все вещи собраны в узлы, сама хозяйка одета в пальто и сапоги, собралась, видимо, в дальнюю дорогу.
Справившись о ее здоровье и делах и выслушав сдержанные ответы, Сергеев спросил напрямую, уж не в Новониколаевский ли едет она, к Евдокии? Виделась ли последнее время со своей сестрой?
— Не виделась и вряд ли скоро увижусь, дорогой Глеб Андреевич, — ответила Зинаида Ивановна. — Обидела меня Дуня, к себе не позвала… А только есть и кроме родной сестры люди добрые. Неподалеку от Новониколаевского живет в рыбацком стане старик-сторож — двоюродный брат моей покойной матушки — Василий Митрофанович Колотов. Ездила к нему, так он с дорогой душой берет меня к себе на лихое время. Жареной баранины, говорит, не обещаю, а без рыбы сидеть не будем. И мне, говорит, с хозяйкой будет куда веселее.
— Видишь, как оно дело обернулось, — заметил Сергеев. — Тут война идет, а у тебя даже хозяин намечается.
Зинаида Ивановна к шутке отнеслась серьезно.
— Оно бы неплохо с хозяином пожить, — сказала она. — Да только Митрофанычу уже восьмой десяток пошел. Хотя по нынешним временам и такой жених годится…
— А этот стан от дороги далеко? — словно бы между прочим, спросил Сергеев.
— Как же он будет далеко, когда там бочажок с чистыми ключами на дне под рыбий садок был у колхоза приспособлен: где чего бригада поймает, все в этот бочаг сливали, оттуда прямо в магазин живую рыбу доставляли… Теперь-то, ясное дело, ни бригады, ни машин, ни рыбы. Осталась только сторожка под камышовой крышей да сторож Митрофаныч у пустого бочага.
— Ну а место понравилось? Зимовать там можно? — спросил Сергеев.
— Как не понравится, когда в городе того и гляди бомбой накроет.
— Не сказала еще, Зинаида Ивановна, дорога какая. Движение на ней большое? Бывают ли в соседних хуторах люди? Встречал ли кого твой родственник Василий Митрофанович?
Зинаида Ивановна укоризненно покачала головой:
— Ты бы, Глеб Андреевич, со мной не темнил, а сказал бы прямо, кого тебе надо. Может, я и отвечу.
— Если б я знал, кого мне надо, — сказал Сергеев. — В том-то и дело, что пока не знаю. А спросить, твоя правда, пришел то, что у всех спрашиваю: может, где кто чужой появился, такой, что его раньше свои, местные, не видели? К примеру, как тот «лейтенант» с мешком денег? Очень ты тогда нам помогла. Сама знаешь, могут в глубинку и разведчики, и парашютисты, и диверсанты, и фашистские шпионы наведаться.
— Ну ты наговорил, аж мороз под шкуру полез. Думала, хоть у Митрофаныча лихо пересижу, а выходит, и там безопасности нету?
— А чего тебе у Митрофаныча бояться? — возразил Сергеев. — Диверсант-фашист бочажок с рыбой взрывать не пойдет, без рыбы тем более. Ему дадут задание взорвать мост или считать воинские эшелоны на железной дороге. Потому и спрашиваю, не видели там кого чужого: дела у таких диверсантов бывают серьезные.
Зинаида Ивановна, подумав, ответила не сразу.
— Ничего такого не знаю. Правда, Митрофаныч вроде говорил: болтался там у них по Новониколаевскому какой-то страшной парень, лицом аж голубой — будто с креста снят. Волос что хвост вороного коня, с челкой на манер Гитлера. Глаза что вишни, во все стороны вертятся, левая рука — клешней… Как я своим бабьим умом понимаю, в диверсанты такого приметного не пошлют: в кино про ЧК или революцию шпионов обыкновенными показывают.