Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 4 из 7

– Ай, больше не могу!

Костик останавливается и возмущённо смотрит на пациента, он даже назад подался от возмущения:

– Так! Чтобы я этого больше не слышал! Это я решаю, когда ты больше не можешь, понятно?

И такой у него вид, что без смеха не взглянешь. Ну, все и смеются. И я в том числе, хотя мне-то чего: когда-нибудь Костик придёт и за мной.

Времени 10.30.

Пришла мама. После операции она ходит каждый день. И до операции ходила почти каждый день. В такой каждодневности нет нужды, человек всегда приспособится, но как же мне всё-таки повезло! Вон к Вите жена приходит только по пятницам, а к одному человеку, который упал с девятого этажа – так к нему вообще никто не ходит! Профессорский обход ещё не начался, поэтому мы решаем быстренько осуществить гигиеническую процедуру, то есть поменять бельё нательное и постельное, почистить зубы и протереть меня спиртом, поэтому я всегда мужчина чистый, хотя и малость запущенный. Что сразу бросается в глаза и производит впечатленье, так это моя худоба. Я поступил сюда в количестве 96-ти килограммов, а сейчас осталось, дай бог, 70. Это на глаз, нас тут, естественно, не взвешивают. Но с другой стороны, я ведь так долго и безрезультатно хотел похудеть! Может, где-то там и было, наконец, принято моё страстное желанье, и меня избавили от лишнего веса таким вот способом. Ведь где-то там средств не различают – вот похудел я, и поставили галочку: желанье исполнено.

Когда я думаю о том, сколько пришлось маме вынести, то всякий раз не могу сдержать слёз. Чего стоил хотя бы тот врач из реанимации, который сказал ей, что мои травмы несовместимы с жизнью. А девушка из приёмного отделения прочитала из фамилии Петра только первые три буквы – Зах, решила, что это, конечно, Захаров, и так и написала в сводке, обрекая семью Петра на три страшных дня неизвестности, пока Пётр лежал без сознания.

Итак, обход закончился во всём отделении, я лежу, морально сломленный коварством профессора, а Пётр меня утешает. Опять входит Олег Павлович. Он направляется прямо ко мне, вид у него возмущённый:

– Нет, что вы делаете? Я десять дней выбиваю ему операцию, а он тут демонстрирует чудеса ловкости!

– Олег Павлович, – я пробую оправдаться, – я же не знал, что он за этим, я думал…

– Он думал! Вы должны были требовать операции, это ваше здоровье и ваше право! А вас как приучили быть просителем, так всю жизнь просителем и ходите.

Что ж, в принципе верно: наследие проклятого прошлого. Но Олег уже остыл и улыбается:

– Ладно, я вас отстоял, будет операция. Во вторник, как и намечали.

Я облегчённо вздыхаю и благодарю.

Олег кладёт на кровать историю болезни и говорит маме везти меня на рентген, а после на перевязку. В принципе, это обязанность санитара, но поскольку на эту категорию в институте дефицит, то больных на мероприятия возят, как правило, родственники и посетители. Везти нужно прямо на кровати, снабжённой колёсиками, но кровать тяжёлая и далеко не новая, и мама просто не потянет. Она раз попробовала и после отлёживалась дома со спиной, поэтому она идёт искать санитара Сашу. Саша это, конечно, персонаж. Кроме транспортировки больных по указанию врача, он обеспечивает и широкий спектр частных услуг. Не бескорыстно, разумеется. Вот и сейчас мама ловит его в коридоре, договаривается о размерах компенсации, и Саша появляется у нас в палате. Вы помните Трубадура из первого мультфильма «Бременские музыканты»? Здесь то же лицо и причёска, только Саша темнее, конкретнее и старше.

Пока мы едем, он рассказывает про своего деда, который партизанил в войну, а после был обижен коммунистами, причём делает это с таким чувством, будто война только закончилась, и дед до сих пор ходит по коридорам советской власти. Рентгеновский кабинет на другом этаже, поэтому мы едем на грузовом лифте. Поток пользователей большой, и лифт приходится ждать подолгу. В другом крыле пустили было ещё один, но у него оказалось ручное открывание дверей. Лифтёр выдержал полдня, после чего они сами же лифт сломали, и теперь он в ремонте. Эти подробности я узнаю из разговора Саши с лифтёром.

В рентгеновский кабинет, как всегда, очередь из кроватей. Есть в ней что-то неестественное, она похожа на баржи в очереди под загрузку. Саша ставит меня в конец, приветствует коллег по санитарному цеху, заходит в рентгеновский кабинет и начинает ругаться с врачом. Истово и с ходу, как бросаются в бой бойцовые псы. Иногда мне кажется, что всё это лишь часть положенного ритуала. Врач отвечает столь же истово и даже выбегает из кабинета в крайнем возмущении. Пока она бегает, Саша ведёт с коллегами оживлённый разговор о больничной системе, срывая все и всяческие маски.

Дождались. Саша завозит меня в светлый просторный кабинет, ставит под аппарат и выходит. Мне нравится в этом кабинете: здесь другой вид из окна, чисто не на показ и свежий воздух. Некоторое время я лежу один и наслаждаюсь переменой обстановки, затем появляется врач. У неё хмурый, пограничный с тревожным вид, жилетка поверх халата, неуставные брюки и во рту явно не хватает папиросы. Она показывает, как положить руку, устанавливает аппарат и уходит. Аппарат издаёт звук ожившего терминатора, врач появляется снова и просит развернуть руку. Всё повторяется. Она выходит в третий раз и говорит, что теперь хорошо бы положить ещё и вот так. Я скептически хмыкаю, и она понимает, что хочет невозможного.

– Ладно, подожди, сейчас запишу в историю.

Она записывает очень быстро и отдаёт мне историю болезни. Саша вывозит меня в коридор, в котором осталась только одна кровать, и везёт к лифту. Вдруг на ней приподнимается очень бледная девушка и кричит:

– Эй! А как же я?

Саша оборачивается на ходу:





– А тебя кто привёз, Андрюха?

– Да, Андрюха! Вы не знаете, где он?

Саша благодушно фыркает:

– Сейчас протрезвеет – придёт.

И мы сворачиваем к лифтам.

Времени 13.50.

Не заезжая в палату, едем к перевязочной. Она занята. Саша оставляет меня и идёт звать маму. От перевязочной до нас два шага, с этим мама справится, поэтому Сашины функции кончаются здесь.

Времени 14.20.

Как раз вернулись к обеду. На обед сегодня суп овощной, капуста под общим названьем солянка и напиток шиповник. В отличие от завтрака, обед никто не берёт, предпочитают своё. Естественно, никто, за исключением Вити. К нему уже пришла жена, он уже размялся домашней пищей, так что обед сейчас в самый раз.

На первом этаже есть приличный буфет, мама идёт туда и спрашивает, не нужно ли кому чего. Витина жена просит купить ей салат «эстонский».

– Эстонский? – мгновенно включаюсь я, – сейчас вернулись люди из буфета и сказали, что эстонского нет.

– Странно, всегда же был?

– Вчера в соседнюю палату положили эстонца, так родственники всё размели!

– Ну, надо же, – в её лице искреннее огорчение, – ладно, купите мне из курицы.

Мама уходит, пряча улыбку. Пётр идёт в наш туалет мыть посуду. Я рассказываю ему про жестокого Андрюху, бросающего слабых девушек, и тут в наш разговор врезается Витя. Как всегда, бескомпромиссно, сжигая за собой все мосты:

– Что, Пётр, пошёл тарелки мыть?

Пётр кивает и идёт дальше. Витя улыбается.

Времени 16.00.

Мама только что ушла, жена Вити ушла раньше. Приходили родственники к Володе, в первый раз, поэтому они долго пытались поговорить с нашим врачом, дабы что-то понять и как-то улучшить, долго курили с Володей на балконе, бегали в аптеку, в буфет, но ушли и они. День вступил в фазу, когда желание нового притупляется, и ветер перемен начинает блуждать в лабиринтах статичности мира. В такие моменты легко представить, что праздничное небо это лишь плёнка вроде фольги, разорвав которую увидишь пустоту. Так и не рвите, зачем вам? Конвенции ведь тоже не дураки писали, а жизнь всё равно полна неожиданностей!

Вот неожиданно распахивается дверь, и входит Вера. Вообще, время неурочное, посещения больных с 17 до 20, но поскольку я лежачий, то на меня есть специальное разрешение, допускающее в любое время. И уж одноразовый виртуальный пропуск всегда можно купить от 50 рублей у охранника. Вера пришла в первый раз, она проживает далеко и наведывается к нам нечасто. В её лице смешаны отчаянье и сострадание в пропорции один к двум, в руках большой синий пакет. Она подходит ко мне и целует, как, должно быть, сердобольные дамы в лазаретах целовали героев 812-го года. Я рад ей. Она непростой человек, что называется, странная, но прекрасный друг, а это дорогого стоит.