Не придумал

19 сентября

Весь субботний день ребята хлопотали над Ильёй. Парень был совсем плох, даже не вставал с дивана. Бодрости духа он не терял, вёл себя так, будто всё нормально и путь дальше есть.

Но любой, кто мог бы в тот момент видеть тонкий мир, в котором чудовище с телом дельфина и шестью крокодильими лапами уже не рыло яму, а чахло около чёрного болота будто бы густой энергии, усомнился бы в том, что путь сочащегося смертью Ильи будет долгим.

Для Дойчлянда и товарищей последним оплотом надежды на спасение Ильи так и оставался недоучившийся патологоанатом.

После очередного звонка труповеду у парней были ценные инструкции: дать Илье ряд анальгетиков, витаминов и активированного угля.

К вечеру принялись за лечение. К ночи небо разразилось громовыми залпами.

20 сентября

Дождь лил всю ночь, размывая грунт лужаек. Природа вокруг становилась противной и нестабильной, сжиживаясь и растекаясь. Болезнь Ильи была похожа на природу.

Но из сложившейся обстановки парни умудрились даже извлечь немного лулзов.

На вписку пришёл молодой паренёк, который Илью не знал. Поскольку музыканта никто беспокоить не хотел, Дойчлянд положил его в своей опочивальне, чтобы друг мог набираться сил и греться в покое. В соседней комнате продолжались нескончаемые дебаты. Неожиданно для всех в дверном проёме показался Илья. Его посиневшая кожа, впалые щёки и чудовищно чёрные мешки под глазами заставили юнца, впервые Илью увидевшего, вздрогнуть. Прожжённым троллям сговариваться не пришлось, все заулыбались.

— Ты, Витёк, ща тоже заразишься, — хлопнул парня по плечу Ефрейтор.

— Чем? — испуганно спросил мóлодец, хотя его и звали Сергеем.

— Подкожным гепатитом! — скорчив страшную рожу, подыграл Философ.

— И внутривенным герпесом… — уточнил Дойчлянд.

— Да, да, и все передаются через прикосновения, — схватил Сергея Ефрейтор.

— Бля, да ну вас нахуй! Не хочу, — стал вырываться Серёжа.

Все откровенно хохотали. А Илья, изображая зомби, начал Сергея бесцеремонно тискать.

— Да вы прикалываетесь, да? — неуверенно стал подбираться к истине Серёжа.

Парни переглянулись. А потом ещё сильнее заржали. Тут даже у наивного Сергея лицо просияло.

— Кстати, Илья, — обратился Ефрейтор, — мы тут всё то время, пока тебя не было, слушали песню нашего друга Дмитрия Ткачёва – традиционалиста и хорошего музыканта.

— Интересно, — тихо пробормотал Илья, — и что за песня?

— «Памяти друга» называется, — заулыбался Ефрейтор, — она как раз об уличном музыканте, который умер. Вот думали, будет твоя посмертная, а ты взял и вернулся!

— Включай уже, — оживился Илья.

Через полчаса Илье стало слишком плохо. Он лёг на кровать, начал трястись и ещё сильнее посинел.

— Просто накройте меня, — шептал Илья ссохшимися губами, — мне будет хорошо…

Но Дойчлянд в это не верил. Он вызвал скорую помощь прямо к себе домой, выдворив всех гостей на улицу.

Илью погрузили в «скорую». Поскальзывающийся на грязи Ефрейтор остановил санитаров и, сунув тысячу, уговорил их взять его с собой и везти друга в Боткинскую больницу.

А Дойчлянд пошёл есть шашлыки, которые снова организовал Миро на том месте, где оборвалась нить дойчляндовской любви. В этот раз газон больше походил на болото.

— Вы чё тут как свиньи расселись? — Дойчлянд понял, что Миро выбрал это место неслучайно. — Хуёвее поляны не найти было?

— А у нас совесть есть, в отличие от тебя, — стал отстаивать свой выбор Миро. — Илья вон умирает, а мы тут будем пир устраивать? Да, жрём! Но этим мы бросаем вызов смерти, поскольку еда необходима для продолжения жизни. А грязь… Ну, это чтобы жизнь мёдом не казалась. Скорбим-с.

— Да чего скорбеть… — особо не веря в свои слова, ответил Дойчлянд, — ещё непонятно ничего.

— Садись уже, не пизди, — Миро с нетерпением ждал, когда и Дойч засрёт свою обувь в грязи.

Минут через двадцать пять Ефрейтор позвонил Дойчлянду и сообщил, что Илью не принимают в Боткинской больнице: в компьютерный век от администрации не ускользнул побег Ильи из НИИ скорой помощи. Пришлось спешно везти его в Джанелидзе.

Илью поместили сразу в хирургическую реанимацию, о чём и сообщил приехавший из НИИ имени Джанелидзе Ефрейтор. Вся тусовка принялась пить за выздоровление друга.

К концу дня музыкант умер.

В мире духов монстр с шестью крокодильими лапами, растущими из туловища дельфина, смерть своего отравителя тоже почувствовал. Почему среди десятков разлагающихся людей в одном только притоне Дойчлянда связь с чудовищем образовал именно Илья – совершенно непонятно. Однако со смертью человека из нашего мира, шестилапому существу из мира параллельного стало легче. Оно выпрямилось и с несвойственной для себя медлительностью отправилось поглощать энергии Праздника.

Яма с чёрной эфемерной жижей оставалась нетронутой.

21 сентября

К полудню Дойчлянд вынужден был проснуться: куда-то пропали его любимые плотные занавески и солнечные лучи, отражаясь в рамке, за которой покоилось изображение фюрера Третьего Рейха, щекотали веки спящего. Или это было сияние Адольфа? Впрочем, неважно.

Дойчлянд полежал ещё какое-то время, отвернувшись к стене, но мысли о том, что Илья уже не жилец, не покидали тяжёлой головы героя.

Не заканчивающееся веселье в комнате по соседству ещё сильнее угнетало, ведь Илья был вроде как другом, и сейчас он был совсем плох, если ещё был, поэтому оставаться дома и цинично угореть было бы не по совести. А у Дойчлянда совесть была. Своя, отличающаяся от общепринятых представлений, но была.

В тонком мире чудище с шестью лапами крокодила и телом дельфина принюхалось к Дойчлянду из нашей реальности, пока тот шёл в сторону метро, и стало сопровождать, отстав только тогда, когда поезд унёс героя в направлении Невского проспекта. Жетон у монстра никто не потребовал.

Лечащий врач Ильи не стал открывать Дойчлянду всех карт.

— Вы не родственник, — ответил лекарь на просьбу уточнения причин смерти, — но Вы знаете, какой образ жизни вёл Ваш друг. Это логичный исход для наркомана.

Когда Дойчлянд шёл в НИИ имени Джанелидзе, он понимал, что Илью живым не увидит. Да и повышенной чувствительностью к чужой смерти не обладал: люди в тусовке периодически отбрасывали копыта. Но когда он вышел из здания больницы, то почувствовал давящее ощущения в висках, на периферии зрения всё зазернилось, как если бы он много часов подряд сидел за компьютером, а потом резко встал. Тело казалось потяжелевшим.

Будучи опытным наркоманом, Дойчлянд стойко выдержал помутнение, но под землю спускаться не стал во избежание лишнего внимания милиции: человека, которому очевидно плохо, в вестибюль метрополитена вряд ли пропустят.

Дойч достал две дежурные таблетки феназепама, которыми он лечил всё непонятное, что происходило с организмом, закинулся ими и пошёл к автобусной остановке. Он был уверен, что всё будет хорошо.

«Неужели это знаменитое чувство потери?» — думал Дойчлянд. — «Не, хуйня, я его знал-то по хуйне… Подсыпали чего-то по запарке. Нет, специально подсыпали! Это ж такие мудаки, им только дай поиздеваться. Или в сепсисе подхватил что-то? Я трогал стены? Бля, похуй, всё хорошо. Ом, блядь».

Дойч прыгнул в маршрутку № 253. Когда микроавтобус приблизился к углу улиц Цимбалина и Седова, Дойчлянд потерял сознание.

Потусторонний зверь с телом дельфина и тремя парами крокодильих лап, доселе дремавший у края вырытой им же ямы, резко вскочил и, издавая свист из дыхала, на пределе своей скорости понёсся к схождению двух вышеназванных улиц. Чудовище с «Елизаровской» яростно набросилось на чёрное мерцающее существо, сидевшее на Дойчлянде и пытавшееся отгрызть геройскую голову. Каждый, кто в тот момент мог взглянуть на эту сцену лишёнными линз сознания глазами, увидел бы, что Чёрный имел поразительное сходство с новоприставившимся Ильёй.