Страница 11 из 126
– Получила Валя – та, что с математического – за отличную учебу от мамы подарок – прелестный бархатный костюмчик шоколадного цвета. Ее маме, которая работала на химическом заводе, в качестве премии выдали материал, какого в свободной продаже не купить. Лариса с одного взгляда поняла, что он идеально ей подходит: широкая юбка-парашют, строгий блузон с круглым вырезом «под горлышко» под ее длинную шею. Но претендовать на такую дорогую вещь не посмела даже в мыслях, только попросила разочек примерить.
Она выглядела как картинка из импортного журнала, которые приносила нам Дина. А Кира тогда пошутила: «Не зря модельеры утверждают, что легче всего одежду шить на палку. А Лариса не обиделась, как комплемент восприняла ее слова. Все понимали, что на невысокой полненькой Вале костюмчик сидел куда как менее выигрышно. Но кто бы мог расстаться с такой прекрасной вещью в наши скудные времена! Так вот, Лариса всю молодость мечтала о таком костюмчике. Но когда появилась возможность, то поняла, что этот цвет ей уже не идет, а более яркий бархат ей достать так и не удалось… – сочувственно сказала Аня.
– Не все мечты сбываются, даже такие скромные, – задумчиво заметила Жанна, что-то припоминая.
А на Инну это разговор навеял совсем другие воспоминания.
– Гадкий преподаватель перед глазами как живой встал. Лицо страшное, бледное в голубых прожилках. Нос огромный, синий, глазки поросячьи, злые, уши как у осла: огромные волосатые. Посмотрю на него – и вся аудитория плывет и дыбится. В седьмой раз пришла к нему на пересдачу… Получили задачи, билеты, сидим, готовимся. Час проходит, второй, третий… Молчим, боимся слова сказать. Мало ли как отреагирует. Потом он стал нас вслух пересчитывать. Опять мертвая тишина. Наконец он нас снова пересчитал и говорит: «Я пойду «Голубой огонек» смотреть, а вы все отправляйтесь в кино. Каждому пара найдется, я проверил». Нравилось ему издеваться, проверять нервную систему студентов. Каждый год из-за него два-три студента в психушку попадали. И моя соседка по комнате… Отец ее в детстве до крови избивал и она мечтала вырваться из-под власти деспота… А управы на доцента не найти. У него в обкоме «рука» была. И ноги ему студенты перед сессией ломали и гроб на семидесятилетие присылали…
Еще одно воспоминание всплыло в ее памяти.
– Когда отменил Хрущев в студенческих столовых бесплатный хлеб, совсем туго стало студентам. Раньше, бывало, после обеда набьешь карманы хлебом – вот тебе и ужин и завтрак. После столовой уже через час ходишь голодным. Хоть волком вой… А Лиля рассказывала: «Смотрю на горячий белый пирожок, слюнки сглатываю, но пересиливаю себя и покупаю шесть кусочков черного хлеба». Мишка еще больше от голода страдал. Спортсмен, два метра росту. Подрабатывал, конечно, когда время находил. А в столовую часто с пустой коробкой из-под торта ходил. Приметит, где на тарелках еда осталась, присядет к этому столику и тарелку в коробку незаметно положит. Иногда и с нескольких соскребет. Виртуозно это проделывал, продолжая весело балагурить со своим постоянным другом. А я ходила в гастроном нюхать запах дорого копченого осетра. За пять лет учебы так и не попробовала».
А мысли Ани перескочили на настоящее.
«…Зоя все о Мите, да о Мите. Будто ее самой не существует. Будто не принадлежит она себе... А все-таки он любил ее. Обидел как-то, и она осталась в саду с ночевкой. Так он рано утром за ней с первым автобусом приехал. Но потом опять обижал. Вот и пойми его… Может, приехал потому, что няньки боялся лишиться?
А почему он не хочет в семье быть откровенным? Знать, самому есть что скрывать. А почему не желает вникать в дела семьи? Чтобы не нести за нее ответственность, чтобы жена во всем была виновата, а он чистенький, хороший. А почему груб? Чтобы не приставали, давали вольно жить. А почему, если не ругается, то молчит? Боится высветить отсутствие эрудиции. Его поведение – проявление уязвленного самолюбия? И за что Зоя его любила?..
Почему Дмитрий любые слова жены воспринимает как укор, упрек себе? Может, мать взращивала в нем чувство вины и он постоянно оправдывался перед ней, а потом нашел более легкий способ – врать, перекладывать вину на кого-то и уже самому верить, что ни в чем не виноват. И на Зою переложил, и всю жизнь ее винил… Своей вины никогда не помнит, но чужую, пусть даже самую малую, никогда не забывает. А может он таким уже родился? Вряд ли.
…Недавно услышала от подруги интересное замечание: «Если мужчина к жене ласков и заботлив, то если даже у него на стороне есть «девочка», он не уйдет из семьи, а вот если холоден и зол – жди беды». Об этом надо знать и помнить каждой женщине, чтобы быть настороже или вовремя разойтись, пока «любимый» окончательно не угробил ей здоровье?
…А Инна все больше о себе говорит. Мужья не заслуживали? Так и Митя тоже… Но почему Зоя совершенно автоматически подчинялась мужу? Любила? Я думаю, привычку подчиняться не могла преодолеть. Детдом, иждивенка в семье. А Инна пошутила: «Проблема в том, что она в детстве не испытала сладости непослушания». А ведь и права! Как это мне не пришло в голову?
Хотя, если вникнуть, не подчинялась она мужу, сама, любя его, все делала для него.
…Инна, рассказывая о подругах, не привирает, может, только совсем чуть-чуть разбавляет своё повествование… излишком эмоций. Не любит она примитивных вещей, но если кто-то заходит в тупик, она мгновенно соображает как выйти из положения. И помогает на раз и талантливо, ни у кого не спросив разрешения. И что самое удивительное, нутром чувствует, где важно не перетянуть, что нужно не передержать, чтобы всё утряслось и урегулировалось.
…Лена и печалится, и огорчается, но все равно счастливая, потому что несгибаемая. А я теперь каждый день просыпаюсь с ощущением счастья. Жива! Хочется говорить всем добрые слова, радоваться за всех. И работа мне всласть! Ее не навязывают мне, сама бегу. А кому-то она – рутина. Инка смеется: «По дурости согласилась?» Чудачка, чертик с рожками. Если я не буду себя отдавать, я заболею. Организм лучше знает, что мне надо».
Воспоминания утомили Аню и она задремала.
*
Жанна скользнула глазами по книжной полке, что висела на противоположной стене, и ей пришло в голову, что современные писатели уже не смогут так писать о периоде с тысяча девятьсот семнадцатого по тысяча девятьсот тридцать девятый год, как это делали очевидцы тех трудных смутных лет. В них уже не сидит железная вера в то, что те люди совершали великие военные и трудовые подвиги. А еще она подумала о том, что пока росли ее дети, ей некогда было думать о смысле жизни, не было времени заниматься самоанализом.
– …Чего только в жизни не встретишь! Еду я как-то в поезде с внуками к моей подруге. Входят в купе двое миленьких старичков. Я еще подумала тогда: «Какими они, наверное, красивыми были в молодости». Худенькие такие, стройные, миниатюрные. Особенно она – совсем как девушка: и талия на месте, и изящные округлости в полном порядке. Только волосы у обоих седые и лица как печеные яблоки.
Разместились. Смотрю, старичок то и дело вроде бы в шутку игриво так к своей старушке пристает: то прижмется к ней плечиком, то в щечку поцелует – и все это с ужимками молодого кавалера, – а потом и за пятую точку трогать стал благоверную. Старушка сначала доброжелательно относилась к притязаниям мужа, даже вроде бы с юмором, но, заметив за моей спиной детей в возрасте десяти и двенадцати лет и мой растерянно-недоуменный взгляд, стала осаживать его. Но старичок был так активен, так бурно проявлял нетерпение, что ей приходилось буквально отбиваться от посягательств его шаловливых рук. Жена укоризненно указывала глазами старику на детей и уже не деланно-сердито, а раздраженно гнала его на верхнюю полку. С большим трудом она уняла разбушевавшегося героя. А было старичкам лет по восемьдесят, никак не меньше. «Что же они выделывали, когда им было лет по двадцать-сорок? – обалдело думала я, вглядываясь в эту странную пару». Это Жанна рассказывала Ане.