Запомни меня таким

Стив с нажимом потёр виски и глаза под закрытыми веками, подхватил приставленный к стене щит и подошёл к бетонным воротам, встал на изготовку. Наташа закончила упражнения и устроилась с левого края, чтобы изнутри её не было видно. Тони последовал её примеру и встал справа. На его руке уже мерцала красная перчатка с готовым к разряду репульсором.

— Внимание! До расконсервации бункера проекта «Каракатица» осталось…

— Десять… девять… восемь…

Стив подобрался и пригнулся, чуть присев, пружиня в коленях. На счёт один в глубине стены что-то ухнуло и вздохнуло. Бетон вздрогнул, и створки ворот пошли в стороны. Взметнулось облако пыли, Наташа едва сдержала чих, зажав нос пальцами.

Стив смело вошёл внутрь и очутился в небольшом техническом тамбуре с серыми стенами. На противоположном конце светилась по контуру белая дверь, справа — панель замка. Стив, не раздумывая, подошёл и приложил к ней карточку. Дверь мягко вкатилась внутрь паза, открывая длинный белый коридор. Отстойник, подумал Стив. Здесь должна проводиться деактивация костюма или верхних слоёв одежды. Проще говоря, чистка.

— Внимание, — спокойно объявил мужской голос по-немецки. — До цикла очищения… десять… девять… восемь…

Стив оглянулся, но и Наташа, и Тони уже были внутри, вместе с ним.

— Надеюсь, это будет не зарин, — невесело пошутила Наташа. Её лицо напряжённо замерло, она вся напряглась, как перетянутая струна. Круглая дверь за их спинами вкатилась обратно в паз на счёт «пять», а после «ноля» из многочисленных форсунок в потолке и стенах коридора на них обрушились потоки… прохладного воздуха.

— Я был уверен, что так и будет, — улыбнулся Тони. — Тратить дезактиватор в мирное время — разориться можно. Включить его подачу можно и удалённо.

Их продули со всех сторон, и только после этого индикация в конце коридора зажглась зелёным, и дверь откатилась. За ней зияла темнота, густая и опасная, но едва Стив приблизился к порогу, на потолке замерцал эффект разгорающейся гирлянды. Лампы вспыхивали одна за одной, наполняя светом просторное помещение с низкими потолками. Тело бункера.

— Добро пожаловать! — раздался знакомый мужской голос с акцентом, и Стив вздрогнул, переглянувшись с Нат. — Я так ждал вашего визита, что позволил чуть сместить график расконсервации бункера. Конечно, не сильно, всего день, и персонал готовится к этому событию только в понедельник, но что поделать, я не мог заставить вас ждать так долго. Ко всему, я дорожу своими людьми, капитан. Не хочется, чтобы вы убили их. Но как же я рад вас видеть! Прошу прощения, не могу встретить лично, но вы проходите, располагайтесь, как дома, в моём скромном жилище!

— Зола, — тяжело вздохнула Нат. — Разве мы не взорвали тебя к чёртовой матери в прошлый раз?

— Фрау Романофф! Я тоже очень рад вам! Вы же не думаете, что то место в Нью-Джерси было единственным, где я храню свои данные?

На скулах Стива играли желваки. Тони посмотрел на него, но Стив, кажется, даже не слушал въедливый голос с запоминающимся акцентом. Он смотрел куда-то вперёд и шёл между двух рядов столов с мониторами на них, туда, где в дальнем конце бункера стояло громоздкое устройство с толстым стеклом. Капсула непонятного назначения, опутанная проводами и трубками в мерцании тусклого оранжеватого света.

Стив подошёл к ней вплотную, и лицо его застыло бледной маской. Он положил руку на стекло, расправив ладонь, будто приглаживая, и тихо произнёс:

— Бак…

========== Часть 2. На мосту ==========

Человек на мосту… его Цель.

Он не знает его.

Он бьёт изо всех сил, наотмашь, и от каждого удара у него гудят кости, и что-то скрежещет в левой руке. Они почти равны в силе и настойчивости победить, но цели слишком разные.

Он дерётся, чтобы убить. Или, если рассматривать неудовлетворительный исход миссии как приемлемый — обездвижить, вывести из строя, сломать что-нибудь в этом большом и чересчур сильном теле. В случае с таким упёртым противником всё приравнивается к убийству.

Цель дерётся неправильно. Словно больше натаскана защищаться, а не убивать. Это однозначно слабое место. Никто не может защищаться вечно. Это выматывает. Цель блокирует удары и отводит от лица нож, и слабость эта выпячивается так сильно, что он ощущает её в нагревшемся воздухе между ними. Она так очевидна, что изнутри становится чуть щекотно. Кажется, это называется смех.

Он не смеётся, конечно. Хотя никто не может видеть его страшную ухмылку из-за маски. Никому нет дела до вечного тёмного пятна на лице. Они срослись с ней.

Если повезёт, он убьёт свою Цель. И всё его существо кричит о том, что это будет правильно.

Ему не везёт.

Бой быстрый и страшный, и любой другой противник уже давно был бы мёртв. От мельтешения конечностей свистит воздух. Вдалеке звучат глухие хлопки выстрелов, кто-то кричит и отдаёт приказы. Это не воспринимается важной информацией. Цель, кажется, держится на одном лишь упрямстве и нежелании дать ему добраться до других людей за своей спиной. Словно они чем-то важны ей. Цель уходит от удара и перекатывается, блокирует, с силой пинает в грудь и снова подпускает слишком близко; Цель хватает его за лицо, и…

Маска вдруг слетает на асфальт, потоки задымлённого воздуха касаются вспотевшего лица, и он замирает и прикрывает глаза на мгновение. Время словно замирает. Как же хорошо. У него всё же есть лицо, он чувствует его. Оно влажное, и воздух кажется прохладным, когда касается кожи. Он вдыхает полной грудью, время снова набирает обороты, и он вспоминает — Цель. Сзади.

Он оборачивается.

Цель смотрит так, как никто и никогда не смотрел на него.

Это не страх и не ужас. Не ненависть. Не брезгливость. Не непонимание.

Это… удивление. Шок. Это неверие и… узнавание?

Отклонено. Никто не может узнать его. Его не существует. Призрак.

— Баки? — спрашивает Цель, и её рот так и не закрывается, а глаза широко распахнуты.

Он хмурится и уже готов отвернуться и исчезнуть в валящем отовсюду дыму. Отступление. Угроза раскрытия. Неблагоприятные условия для ведения боя, преимущество на стороне врага. Не дать захватить себя в плен.

Он теряется. Слова ненужного вопроса срываются сами собой.

— Кто такой Баки?

И Цель, которая смотрит на него так, как никто раньше не смотрел, вдруг трескается и осыпается на асфальт цветной стеклянной крошкой.

Цели больше нет.

На его месте стоит паренёк, щуплый, тонкий, больше чем на две головы ниже. Он в светлой помятой рубашке с короткими рукавами и несуразных высоких брюках с подтяжками. Его пшеничная чёлка из-за ветерка падает на лицо, и он поправляет её, снова зачёсывая набок. Солнце пробивается сквозь облачность, за спиной парня дым, и яркие лучи пробиваются сквозь него, просвечивая розовые уши, делая фигурку и волосы искристо-золотыми по краю. Тёплыми. Живыми и знакомыми до того, что мучительно нужно проверить, прикоснуться. Паренёк щурится из-за дыма и смотрит без страха, ровно. Правильно.

У него внутри всё перемешивается и замирает, а за рёбрами вдруг вырастает что-то тёплое, бесформенное, мягкое. Оно пробивается наружу и тянется к этому парню изо всех сил, тянется так настойчиво и упруго, что приходится сделать шаг вперёд, чтобы не упасть. И ещё один…

— Баки, — произносит парень. Его голос вызывает волну непонятной дрожи во всём теле, он замирает на месте и смотрит во все глаза. — Что они с тобой сделали? Бак…

В чистых, прозрачно-голубых глазах паренька стоят слёзы. Крупные, солёные — он может поклясться, что знает их вкус. Он знает. Знает этого парня… и делает ещё шаг.

Слева раздаётся оглушающий взрыв. Он вздрагивает и смотрит туда. На него несётся облако чёрно-серого дыма. Отмена операции. Угроза захвата. Отступление. Отступление.

Он автоматически присаживается и уже готовится плавным перекатом уйти под ближайшую машину, чтобы затеряться между раскуроченными металлическими остовами, но вдруг смотрит — туда, где мгновение назад стоял парень. Он не помнит, кто это, но уверен — знает его. Всё тело знает и тянется навстречу, все мысли…